— Да, правда. Когда я еще училась на педагогических курсах, у нас была преподавательница, утверждавшая, что между учителем и детьми всегда должен быть какой-то барьер. Она говорила, что это единственный способ завоевать их уважение.

— И вы с этим соглашались? Это вы-то?

Она улыбнулась:

— Знаете, в общем, да. Я видела, что результат бывает замечательным. Но боюсь, что на практике для меня это и было самым трудным. Когда я только начала работать, стоило какому-нибудь малышу прийти в класс с грустной мордочкой — и весь этот мой барьер рушился с треском, у директора было слышно.

— После чего, — продолжил он с некоторым сарказмом, — весь класс начинал вас ревновать к страдальцу.

Она кивнула:

— Пришлось мне менять всю тактику. Со временем я научилась этому, хотя и сейчас я расстраиваюсь, если вижу ребенка угрюмым или в слезах.

— Потому что вы любите детей. Когда любишь, тогда и тревожишься.

— А вы? — спросила она, взглянув на него, когда они выезжали из аллеи виллы на муниципальную дорогу. — Я не могу представить вас в тревоге; у вас такой вид, как будто вы не знаете, что это такое.

— Я? Боюсь, что я не столько тревожусь, сколько испытываю нечто вроде гнева.

— Да, это больше похоже на вас. — На мгновение их взгляды встретились, и она, неожиданно для себя, спросила: — Как же вы чувствовали себя, когда ваша сестра расстроила помолвку накануне свадьбы?

— Так она вам это уже рассказала? — спокойно проговорил он. — Да просто вышел из себя от гнева! Их помолвка была такой долгой, уже обставили их новый дом, у нас в доме было не повернуться от свадебных подарков. Родственники съехались со всех углов Франции. Мы даже сняли для них маленький отель в Ницце. Но как-то мне удалось к следующему утру дать всем знать, что свадьбы не будет. После этого нужно было отсылать назад все подарки. Потом дом снова пришел в нормальный вид. Как нарочно, все это совпало со вспышкой вирусного гриппа, так что я две недели подряд почти не ложился спать. Однако все прошло.

— А как жених? Как вы с ним объяснились?

— Да, у меня хватило времени еще и на то, чтобы сказать ему, как обстоит дело. Ну, он очень здравый молодой человек — уехал отдыхать куда-то на месяц, который должен был быть медовым, потом вернулся в свою контору в Кане. Через год уже был обручен с другой девушкой. Но Иветта!.. — он нетерпеливо пожал плечами. — Нет чтобы остаться такой, как была! Она начала носить ультрамодные джинсы и дурацкие свитера, в которых бы утонул и здоровенный рыбак. Появились всякие подружки из тех женщин, которые никогда не причесываются, и приятели, которым почему-то надо носить бороду и куртку с капюшоном, чтобы не дай Бог их не приняли за обычных людей. Вы бы поразились серому однообразию этих так называемых артистических кругов. — Филипп опять пожал плечами: — Вначале я терпел это ради Иветты. Ну, нужен ей какой-то интерес, и я думал, что эта орава, которая ее так притягивала, успокоит ее быстрее, чем нормальные люди. Все, как и везде: среди них есть настоящие, много работающие художники, а есть ничтожества, готовые превозносить и пресмыкаться ради двух-трех хороших обедов в неделю. Не сомневаюсь, что это звучит холодно и недоброжелательно, с вашей точки зрения.

— Нет, я думаю, ваше убийственное мнение бьет прямо в цель. И это все уже давно тянется?

— Да уже несколько лет. Хотя бывали и спокойные периоды, потому что даже Иветта не может выносить их дольше, чем несколько недель подряд. Мне самому иной раз приходилось выкидывать их из дома.