Изменить размер шрифта - +
Ишь ты, невеста у него… А он, мразь, приперся в мою страну, чтобы грабить и убивать.

Покинув канцелярию, я направился к «кабинету» Мюллера. Как мне сказал Дирк, помощник коменданта разместился в бывшей кладовке, где до войны хранили постельное бельё. Дверь в каморку была слегка приоткрыта,оттуда лился свет и слышалось какое–то подозрительное сопение. Я постучал.

— Войдите! — после длинной паузы, сопровождаемой скрипом мебели и шуршанием одежды, прогремел знакомый голос.

Мюллер сидел за небольшим столом, заваленном бумагами, прямо на которых красовалась бутылка шнапса и тарелка с объедками. Его одутловатое лицо было раскрасневшимся. Увидев меня, он кивнул.

— А, Браун. Ну, садитесь. Пришли за советом по использованию… э–э–э… бытовых предметов?

Я тщательно закрыл дверь и вытащил из ранца свои главные козыри: бутылку коньяка «Юбилейный» с яркой этикеткой, и две плитки шоколада в золотой фольге.

— Господин оберфельдфебель, разрешите от чистого сердца и в знак благодарности за ваше гостеприимство, вручить вам этот скромный подарок. Без вас здесь, в этом хаосе, нам было бы совсем тяжко. Вы — как каменная глыба, о которую разбиваются все невзгоды.

Лесть была густой, как патока, но Мюллер ее проглотил, даже не поперхнувшись. Его маленькие глазки загорелись при виде подношения. Он взял бутылку, покрутил ее в руках, попытался прочитать буквы на этикетке, но не преуспел в этом. Тогда он ловко откупорил коньяк, понюхал и удовлетворенно крякнул.

— О! Это какой–то русский бренди? Пахнет неплохо! — Он достал из ящика стола две граненых стопочки, налил в каждую по доброй порции, грамм по пятьдесят. — Это уже уровень, Браун, уровень! Шнапс — это для черни. А это… это для понимающих. Присаживайтесь, юноша. Прозит!

— За победу! За нашу победу! — сказал я, чокнувшись и, сделав небольшой глоток, растер напиток языком по нёбу, как полагалось. Коньяк был действительно хорош, мягкий, не обжигающий горло, оставляющий послевкусие дуба и миндаля. Мюллер, на словах корчащий из себя знатока, выпил драгоценное творение ереванских мастеров залпом, словно дешевую водку, закусил шоколадом, откусывая прямо от плитки, и тут же снова налил.

Тут я понял, что Мюллер — просто алкаш, которому остро не хватало собутыльника. Употребление горячительного стало катализатором для словесного потока, аналогичного «струе», извергнутой на меня «стариной Дирком». Получалось, что я выступаю настоящим психоаналитиком для этих мелких фашистских гадов, страдающих от отсутствия общения. Только, в отличие от гефрайтера, Мюллер не жаловался, а хвастался. Как я догадался — мнимыми подвигами. Он «в лицах» рассказал, как во время Польской кампании лично взял в плен десяток польских улан. Затем, путая детали и сбиваясь, начал рассказывать длинную историю о «покорении» какой–то «русской крепости», в которой с трудом угадывался приграничный ДОТ «Линии Молотова».

Я слушал, поддакивал, незаметно подливал, сам только пригубливая свою стопку. А потом, когда Мюллер был уже достаточно «разогрет», осторожно направил разговор в нужное русло.

— Вы знаете, господин оберфельдфебель, я сегодня, когда разгружал мебель в салоне, подумал: высшее начальство оценит такую подготовку?

— Оценит, не оценит… Насрать на них! — Мюллер махнул рукой с зажатой в ней стопкой, пролив на себя коньяк. — Они приедут, потреплются, кофейку выпьют и умотают. Как будто нельзя было по телефону всё обсудить! А нам тут расхлебывай — усиление охраны по всему городу и лишняя головная боль комендатуре. Совещание–то уже второй раз переносят. Должно было быть сегодня, потом перенесли на пять вечера завтра, теперь на два часа дня назначили.

Быстрый переход