|
— Я объясню. Этот человек… он не просто вражеский диверсант, надевший нашу форму. Он — вызов лично мне. Он умён, дерзок, абсолютно бесстрашен и фанатично предан своей варварской идее. Сломать такого — это высшее профессиональное достижение для офицера разведки. Заставить его самого, добровольно, признать превосходство нашей расы, нашей системы, нашего образа мысли… а потом, — фон Вондерер сделал паузу, и я услышал, как он с наслаждением затягивается сигаретой, — а потом, когда он уже даст все показания, когда мы вынем из него всю информацию, как косточки из спелой вишни… тогда его можно будет вышвырнуть. Как ненужный инструмент. Расстрелять самим или отправить в концлагерь для показательной казни. Но сначала — сломать. Это дело принципа. Моего личного принципа.
В его словах не было эмоций, только холодная, расчётливая жестокость. Это было даже страшнее, чем крик. Я почувствовал, как по спине, несмотря на прохладу, потек горячий пот.
Эрик ничего не ответил вслух. Вероятно, просто кивнул.
— А теперь, — продолжил майор, и его голос стал будничным, деловым, — я хочу кофе. Распорядись, Эрик! А потом сходи и выясни, что это была за идиотская стрельба под нашими окнами. Доложить сразу!
— Слушаюсь, господин майор, — своим звонким мальчишеским голосом ответил фельдфебель и его шаги затихли в коридоре.
В комнате наступила тишина, нарушаемая только потрескиванием ламп и тихим бормотанием рации за стенкой. Руки за спиной уже полностью онемели, зато снова вспыхнула боль в боку, к которой добавилось жжение в скуле, в которую пришелся удар Эрика.
Через несколько минут солдат принес майору завтрак. Божественный аромат настоящего, свежесваренного кофе ударил в нос, заставив мой пустой желудок сжаться от мучительного спазма. Его оттенял тонкий запах поджаренного белого хлеба.
Я осторожно, под прикрытием свисающих на лоб прядей волос, открыл глаза. На краю стола, рядом с бронзовым письменным прибором, теперь стоял небольшой серебряный поднос. На нем — высокая фарфоровая чашка с дымящимся черным кофе, тарелочка с двумя аккуратными, как на картинке из кулинарной книги, гренками, подрумяненными до золотистой корочки. Дополняли натюрморт крохотные плошки со сливочным маслом и джемом.
Фон Вондерер с удовольствием потянул носом воздух и вдруг открыл ящик стола. Оттуда он извлек маленькую серебряную стопку, бутылку с темно–янтарной жидкостью и надписью «Энисели. КВВК», блюдце с дольками лимона. Его движения были неторопливы, полны сознательного изящества. С легким хлопком выдернув пробку, майор налил коньяк в стопку. Снова принюхавшись, он поднес ее к свету, чтобы полюбоваться игрой бликов на поверхности и только потом начал пить. Не так, как пьют русские — залпом, чтобы ударило в голову и согрело душу. Абверовец смаковал — делал маленький глоток, держал коньяк во рту, потом так же медленно проглатывал. Это был ритуал. Он употреблял алкоголь не для опьянения, а для того, чтобы насладиться моментом, вкусом, своим положением.
Когда стопка опустела, он аккуратно поставил ее на стол и только тогда взял чашку с кофе. Пил он его так же медленно, отхлебывая по чуть–чуть. Затем, не спеша намазав гренки маслом и джемом, принялся отламывать и отправлять в рот небольшие кусочки, тщательно их пережевывая. Не откусывать от целого бутерброда, а именно отламывать! Каждый его жест, каждый звук — легкий стук фарфора о фарфор, тихое хрустение корочки — били по моим нервам сильнее любых пыток. Он демонстрировал не просто сытость. Он демонстрировал цивилизацию и культуру, как он это понимал. И делал это, похоже, специально — майор догадался, что я пришел в себя.
Поняв, что прикидываться бесполезно, я широко раскрыл глаза и уставился на фон Вондерера в упор.
— Прости, что не предлагаю разделить со мной трапезу, дорогой Игорь! — ничуть не смутившись, сказал майор. |