|
Серые глаза были широко открыты, но в них уже не было ни боли, ни ярости. Только какое–то невероятное спокойствие — она выполнила свой долг матери и бойца, сломала проклятому врагу его бесчеловечную игру. Губы Надежды Васильевны шевельнулись. Мне показалось, что ее последними словами были «прощай, сынок». Произнеся это, она закрыла глаза и затихла.
И тогда во мне что–то оборвалось. Сорвалось с цепи. Отступило рациональное мышление человека из будущего. Я пронзительно завыл, как волк, дергаясь в своих путах, чувствуя, как слезы сами собой хлещут из глаз. Мой отчаянный дикий, первобытный крик заглушил стоны майора. Автоматчики в страхе отшатнулись.
Эрик, непроизвольно поморщившись, шагнул в мою сторону и четко, акцентированно «зарядил» мне в челюсть. Прихваченная ремнем голова даже не мотнулась, а вой не прекратился. Тогда фельдфебель ударил в печень, угодив точно в шрам от раны.
Острая, разрывающая боль, пронзила меня, заставив на миг забыть обо всем — о смерти, о ярости, о плене. Воздух со свистом вырвался из легких. Сознание милосердно прекратило мои мучения, погрузившись в густую, бездонную, бархатную тьму.
Глава 13
Глава 13
17 декабря 1941 года
Полдень
Первой вернулась боль. Острая, знакомая, разрывающая — в правом боку, чуть ниже ребер. Будто кто–то вставил в печень раскаленный докрасна шомпол и теперь медленно, с наслаждением, водил им туда–сюда. Я застонал, но звук не вышел наружу, застряв где–то в пересохшем горле. Я попытался пошевелиться и понял, что лежу ничком, лицом на чем–то твердом, холодном и мокром. Воняло плесенью, мочой, и еще чем–то сладковато–приторным, вроде блевотины, от чего скручивало желудок.
Я открыл глаза и увидел только темноту. Абсолютную, черную, густую, как деготь. Ослеп? Мысль ударила, как обухом. Но в следующее мгновение разум взял верх над животным ужасом. Я сообразил, что лежу на бетонном полу, покрытом слоем липкой вонючей грязи. Руки были вывернуты за спину и скованы наручниками. Холодный металл впивался в запястья с такой силой, что кисти уже почти не чувствовались. Я перекатился на бок, с трудом оторвав щеку от мерзкого пола, а потом попытался сесть. Процесс был мучительным — каждое движение отзывалось болью в старой ране, и вдобавок на меня немедленно накинулся сильный холод — пропитанная влагой униформа совершенно не грела.
И только приняв сидячее положение, и успокоив дыхание, я увидел свет — на уровне пола, прямо передо мной, желтела узкая полоска — в соседнем помещении горела керосиновая лампа. Я прислушался, но сначала не уловил никаких звуков, кроме звона в ушах — симптома сотрясения мозга. Однако постепенно начал улавливать фоновые шумы: где–то очень далеко, за стенами здания, на улице, гудели моторы — несколько штук, разной тональности.
Когда глаза привыкли в слабому свету, я понял, что меня бросили в небольшую камеру без окон, скорее всего в подвале. Добравшись до стены, я навалился на нее спиной и замер, трясясь от холода, пытаясь вспомнить последние мгновения перед потерей сознания. Перед мысленным взором проплыли четкие образы: окровавленное, искаженное страхом, лицо фон Вондерера, удивление на собачьей морде фельдфебеля, последний взгляд и движение губ моей прабабушки.
Снова накатила лютая злоба и тоска. В горле словно ком застрял, и я с трудом, закусив губу до крови, сделал новый вдох. Рано мне умирать. Не сейчас. Не здесь. Я должен был выжить. Ради нее. Ради всех, кто надеялся на меня. Я не имел права сломаться в этой вонючей, ледяной клетке.
За дверью послышались шаги. Тяжелые, неторопливые, размеренные. По коридору к моей камере подошли два человека. Мои чувства обострились настолько, что я услышал шипение зажигалки, а затем в щель потянуло дымом дешевого табака.
— Эх, как хорошо на улице — наконец-то солнышко появилось! А что за переполох был утром, Гюнтер? — спросил по–немецки немолодой мужчина с заметным баварским акцентом. |