— Каковы наши шансы на успех, учитывая, что город уже занят немцами? — тихо спросил Виктор.

— Шансы есть всегда, — ответил Ткаченко своим низким, немного хриплым голосом. — Лейтенант Ерке — опытный разведчик. Уже несколько раз попадал в переплет, но сумел выкрутиться. Справится и сейчас. Он залег, и теперь все зависит от того, насколько быстро и незаметно вы сможете его найти.

— Эвакуация запланирована? — спросил я.

— Правильный вопрос! — Ткаченко впервые, на моей памяти усмехнулся. — В Смоленске мы вас, увы, никак поддержать не сможем. Но организуем встречу за пределами города. И даже не одну. Смотрите сюда!

Достав из того же портфеля карту Смоленской области, Ткаченко подробно рассказал о возможных путях отхода из города и показал три точки, где нас будут ждать группы эвакуации. Причем все они были на западе от Смоленска. Только сейчас, увидев размах операции, я понял, какое значение придает командование возвращению досье.

Больше вопросов не было. Получив документы и исчерпывающие инструкции, мы втроем — я, Виктор и лейтенант Семенов — вышли из кабинета и направились на склад. Было всего около шести часов вечера, но ночь уже вступила в свои права — окончательно стемнело, мороз крепчал, снег громко скрипел под сапогами.

На оружейном складе горел яркий свет, и Трифон Аполлинариевич ждал нас, опираясь на край высокого стола, напоминающего прилавок.

— Значит, все–таки летите? Под легендой немецких офицеров? — уточнил он.

Я молча кивнул

— Ну что ж, сейчас экипируем вас по полной программе! Меня предупредили, я все подготовил. Два комплекта формы пехотных лейтенантов, оружие, патроны…

— Только личное оружие, — сказал Семенов. — Длинные стволы не брать. Выдай им по два пистолета.

Трифон выложил на «прилавок» мой «старый, добрый» «Парабеллум» и трофейный «Браунинг Хай Пауэр». Виктору выдал «Парабеллум» поновее и «Вальтер П38».

Мы молча принялись за тщательную проверку оружия. Привычные, почти автоматические движения — оттянуть затвор, нажать на спусковой крючок, услышать щелчок ударника — действовали успокаивающе.

— «Парабеллум» — в кобуру с левой стороны, на виду, как полагается образцовому немецкому офицеру, — посоветовал Семенов, с одобрением наблюдая за нашими действиями. — Второй пистолет — в карман брюк. В критической ситуации пользоваться лучше именно им.

Затем мы переоделись. Немецкая офицерская форма — шерстяной китель, брюки–галифе, фуражка с высокой тульей, сапоги с квадратными шляпками гвоздей на подошве, тонкая шинель, ремень с прямоугольной пряжкой. Для меня этот «наряд» стал привычной рабочей одеждой, необходимой для выполнения задачи, личиной, которую требовалось носить безупречно. Поверх шинелей мы надели мешковатые белые маскировочные комбинезоны. Фуражки, до поры, аккуратно упаковали в заплечные мешки, туда же сложили патроны для пистолетов — двести штук, несколько стандартных немецких пачек, — и прочее необходимое снаряжение. На головы надели простые солдатские шапки–ушанки.

Проверив и подогнав снаряжение под чутким надзором Семенова, мы вышли со склада. У ворот школы нас уже ждала черная «Эмка». Дорога на аэродром показалась бесконечной и мрачной. Фары машины выхватывали из непроглядного мрака лишь небольшой кусок заснеженной дороги да стену темного леса по обочинам. Виктор сидел неподвижно, как истукан, глядя куда–то вглубь себя.

— Волнуешься? — тихо спросил я.

— До дрожи в коленках, — так же тихо ответил он. — Но мы должны это сделать.

Аэродром встретил нас редкими, приглушенными огнями фонарей на низких ангарах и одиноко стоящим на краю взлетной полосы самолетом «ПС–84», советской лицензионной копией американского «Дугласа DC–3».