Изменить размер шрифта - +
— Кажется, просто огромный синяк. Дышать больно, но, вроде, не сломано ничего.

— Повезло, — тихо ответил я. — Мы все сегодня рядом со смертью бродили… Чудом увернулись.

— Значит, не судьба нам сегодня сдохнуть, — глухо проговорил Валуев, усаживаясь на ящик. Он снял шапку–ушанку и провел рукой по коротко остриженным, влажным от пота волосам. — Но тенденция мне не нравится!

— Я не могу понять — почему фрицы словно с цепи сорвались! — задумчиво сказал Альбиков. — Обычно по ночам они в укрытиях сидят, обложившись постами. А тут, как шальные, по городу носятся.

В подвале воцарилась тишина, нарушаемая только мягким потрескиванием горящих в ведре щепок. Вопрос, витавший в воздухе с момента нашего выхода из этого подвала, был, наконец, задан вслух. Что происходит? Почему обычная, пусть и дерзкая вылазка диверсантов вызвала такую истеричную реакцию? Почему не просто усиленные патрули, а настоящая облавная охота с бронетранспортерами, блокпостами и зенитками, поставленными на прямую наводку?

— Я думал об этом, пока мы по дворам ползали, — первым нарушил молчание Кожин. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово, как и подобает штабному разведчику. — Такое ощущение, что мы нарвались не просто на усиленную охрану, а угодили в эпицентр какой–то… спецоперации.

— Но для чего нужно было вводить в город дополнительные подразделения на БТР? — спросил я, глядя на язычки пламени.

— Они вообще никого не ищут, они просто охраняют, — уверенно сказал Альбиков. Он сидел, прислонившись к стене у двери, его смуглое лицо было непроницаемо, но в глазах плясали отблески костра. — И при этом сильно… нервничают.

— Фрицы нервничают? — скептически хмыкнул Валуев. — Сомнительно. Они машины. Машина может сломаться, но не запаниковать.

— Машина может дать сбой, если в ее программу заложили неверные данные, — брякнул я, и все посмотрели на меня, удивленные странными словами. — Что если они ждут не мелких диверсантов вроде нас? Что если они ждут чего–то большего? Например, контрудара Красной Армии.

В подвале снова стало тихо.

— Наши решили отбить Смоленск? — прошептал Валуев. — Но линия фронта… Перед вылетом нас сказали, что линия фронта стабилизировалась в сорока–пятидесяти километрах восточнее.

— А если наши попробуют подрубить прорыв у основания? — настаивал я. — Мы же видели эти бронетранспортеры с незнакомыми тактическими знаками. Для чего им усиливать гарнизон, если они имеют цель двигаться дальше на восток? Их ввели в город, зная, что русские могут быть уже где–то рядом, в лесах. Поэтому они так нервничают — для них любая тень, любой выстрел — это начало контрудара.

— Логично, — кивнул Валуев, потирая подбородок. Его взгляд стал сосредоточенным. — Тогда их истерика обретает смысл. Они не охотятся за нами. Они готовят город к обороне и панически боятся диверсантов, которые могут указать цели артиллерии или ударить в спину в решающий момент. Им кажется, что русские уже здесь, повсюду.

— Но это только теория, — тихо сказал Альбиков. — Предположение. Нам нужны факты. Без фактов мы слепые. Мы можем снова попытаться уйти из Смоленска, но при этом наткнемся на свежие немецкие части, выдвигающиеся на рубежи обороны.

Наступила пауза. План, который казался таким простым — вырваться из города под покровом темноты, — рассыпался в прах. Мы оказались в центре событий, о масштабах которых не имели понятия. Выход на юго–запад, к точке эвакуации у Дубков, мог вывести, вместо глухих лесов, точно к линии обороны, если фронт сдвинулся.

— Факты… — задумчиво повторил Валуев, посмотрев на Хуршеда. — Нам нужен «язык».

Быстрый переход