|
Заговор дрока и елки как прикрытие. С проворством прочь из одежды, неторопливо соскальзывает с берега. Зубы скрежещут: вода вонзает клыки ей в лодыжки, грызет ей бедра. Она макается, погружается в воду целиком. Холод, тугой, как тиски, что все мысли сводит к молчанью, а саму ее – к плавучей недвижимости. Моется она медленно, воображает розоцветные пальцы, фарфоровую кожу. Гадает, не душу ли реки она слышит, а следом улавливает выводимый вдалеке призрак-звук, что наверняка выбаливает из той своей скрипки Уилсон. Она возносится бело и дрожаще на берег, принимается себя разглядывать. Стискивает грудь, пока еще не такую большую, как мамина, думает она. Скоро перегон закончится – еще пара ночей, говорит Саундпост. А дальше схожу да куплю себе хорошей ткани клок, чтоб утянуться. Смотрит, как два грачонка перелетают и успокаиваются на дереве, словно поглядеть на представленье, и тут-то слышит это: треск-звук тяжести по хворосту. Рука взлетает, чтоб прикрыть грудь, она падает на корточки и тянется за одеждой. Взгляд спешит туда, откуда звук, ступня пытается попасть в штанину, и вот она видит его – согбенную фигуру, удирающую средь деревьев, очертания Саундпоста. Она закрывает глаза, в уме видит реку, глазеющую черную голову той овцы.
Ожидание того, чему предстоит случиться, но Саундпост не произносит ни слова. Внутри у нее все вытоптано, словно ворвавшимися дикими зверьми: до чего же тупоумно это, вот так себя выдать. Подглядывает за Саундпостом, не глядя на него, пока тот жует свою лепешку. Лицо у него играет в свете костра, однако глаза сумрачно умалчивают. Она думает, он замкнулся и дуется. Решит, что все остальные знают; то, что я девушка, есть некий заговор против него. Уилсон все лопочет и лопочет насчет того, как помечать скотину. Она думает о боли в ступнях, о том, как сапоги грызут ей кожу. Уилсон говорит, ни краски на них, ни тавра. Не возьму этого в толк. Есть способ, как это сделать, не обижая животное. Надо коротко приложить железо к шкуре и подождать чуток, после чего прижечь еще раз. Так боль притупляется. Я такое могу вам устроить, Саундпост, в Ньютаунбатлере. Схожу к кузнецу. Ваши инициалы или что-то повычурней? Может, имя вашей женщины? Она снимает правый сапог и подносит ногу к огню, принимается нянькаться со своими чистыми пальцами. Постанывающий Клэктон тащит свою вонь к огню. Говорит, застыл я намертво. Уилсон говорит, дерьмо засохшее у тебя на штанах, вот что застыло-то. Затем подается вперед и показывает пальцем. Вы гляньте на Тима с его махонькими девичьими ножками. Дыхание у нее встает комом, как сухая лепешка во рту. Саундпост быстро встает и отшагивает во тьму. Она огрубляет голос и направляет его на Уилсона. А как там твой махонький мальчуковый хер? Уилсон вдруг расстегивает портки. Ты про это? Держит свой отросток в руке и принимается им размахивать, и тут вдруг настигает его Саундпост, развертывает к себе, отталкивает от нее. Милуй! Милуй! Ни скромности, ни пристойности в тебе нет? Тут не твоя личная уборная. Клэктон заговаривает, и, судя по голосу, он опять в своей тарелке. Как я и сказал, говорит он, сборище недохерков.
Ты не спишь, бо как тут уснуть? Лежишь без сна, глядя на то, как развертывается дальнейшее, все последствия, воображаемые в их неизбежных развязках. Миг, быть может, когда Саундпост выкладывает все Клэктону и Уилсону. Он же должен что-то сказать, верно? Хотя бы чтоб они знали, что он знает. И что ж тогда, когда всем это станет известно? Враки, которые ты городила Уилсону, чтоб он поверил, будто ты ему троюродный брат или как там. Те красные руки сжимаются в кулаки. Она лежит без сна, слушает, ухо востро. Прислушивается к разнообразию ночных шумов. Дыхание как отсутствие и нахлыв. Оно исходит от стада, изо ртов мужчин, которых ей приходится вычислять. Клэктон уже наверняка спит – это его храп. |
