Противники Губерта возражали им и спрашивали, кто же в таком случае боролся с ней у края обрыва, кто столкнул ее в пропасть, без всякого сострадания предав молодое, ни в чем

неповинное существо ужаснейшей смерти?

Никакого вразумительного ответа не находилось. Все улики были против Губерта, а то, что он не признавал себя виновным, в расчет не принималось. Да и разве заглянешь в душу человека?

Таково было положение дел после второго дня суда.

Экзекутор отвел Губерта обратно в камеру. Это было мрачное, тесное помещение. Крепкие двери запирались тяжелым засовом. Единственное небольшое оконце, выходившее во двор, забрано было массивной решеткой. Низкий потолок образовывал подобие свода.

В камере не было ничего, кроме железной печки, жесткой постели, скамьи и стола, на котором стояла кружка с водой. Окошко выходило как раз на то место, где обычно совершалась казнь. Теперь эта процедура происходила уже не публично, а во внутреннем дворе тюрьмы.

Губерт выглянул в окно и понял, что столб с перекладиной – это и есть виселица. Но вид ее не ужаснул арестанта, он был спокоен и готов ко всему. Прежние дерзость и упорство исчезли за время пребывания в тюрьме. Теперь, казалось, он ничего больше не боялся и не испытывал никаких желаний. Смерть не пугала его, напротив, он рад был умереть и хотел, чтобы это произошло как можно скорее.

Но вот, когда в камере уже стемнело, за дверью послышались чьи-то шаги и голоса. Губерт подумал, что это сторож несет ему огня. Дверь отворилась, и в камеру вошел доктор Гаген. Губерт видел его у себя дома в тот день, когда его арестовали. В карете они сидели друг напротив друга, но кто таков этот смуглый господин в черном – оставалось для него тайной.

Следом вошел сторож, молча поставил на стол небольшой фонарь и тотчас же вышел.

Губерт все еще стоял у окна.

– Я – доктор Гаген, – обратился к нему вошедший господин.

– Вы, верно, тюремный врач? – спросил Губерт.

– Нет, я врач, но не тюремный, – ответил Гаген. – Я интересуюсь шумными уголовными процессами и изучаю их. Мне доставляет особое удовольствие выслушивать прения сторон и наперед самому предугадывать истину. Знаете, какое мнение я составил о вас?

– Где же мне знать? Скажите, тогда и узнаю.

– Я присутствовал на самых интересных процессах в Париже, Лондоне, Брюсселе, Вене и Берлине, – продолжал доктор Гаген. – Мне случалось знакомиться со многими делами, где улики против обвиняемого были еще неопровержимее, чем в случае с вами, и все же в конце концов обвиняемого оправдывали. Кроме того, я посетил все знаменитые тюрьмы на свете и разговаривал с величайшими преступниками.

– Потому-то вы и явились сюда ко мне? – спросил Губерт. – Неужели я в самом деле принадлежу к числу величайших преступников?

– Вы принадлежите к особому роду их и, по правде сказать, к роду, далеко не лишенному интереса. Вы – убийца из любви. Это своеобразная психологическая загадка. Любовь всегда жаждет обладания, а вы существо, которым желали обладать, отправили на тот свет.

– И вы пришли взглянуть на меня, как на зверя какого? – усмехнулся Губерт.

– Полноте, мы вместе ехали сюда в город, и этого времени мне вполне хватило, чтобы вглядеться в вас и изучить вашу физиономию, – отвечал Гаген.

– Что же в таком случае привело вас ко мне? – спросил лесничий.

– Ваше дело интересует меня. Должен сознаться, что я и сам то верю в вашу невиновность, то сомневаюсь в ней. Неужели вы не можете сообщить что-нибудь такое, что пролило бы, наконец, свет на это темное дело?

– Если вы присутствовали на суде, то должны знать, что я все сказал по этому делу.