– В таком случае, боюсь, что решение судей будет иметь для вас самый плачевный результат, – с мрачной задумчивостью произнес Гаген. – Сам не знаю почему, но мне жаль вашей молодой жизни.

– Если меня признают виновным, то знайте, господин доктор, что я осужден напрасно, – твердым, спокойным голосом возразил Губерт. – Смерть не страшна мне, я и без того желал ее еще в ту ночь, когда погибла молодая графиня. Мне только жаль стало мою старую мать.

– Неужели вы так и не нашли никакого объяснения происшедшему? Неужели никого не подозреваете?

– Я знаю только, что я тут ни при чем. Если бы мне вздумалось толкнуть в пропасть молодую графиню только из-за того, что она не могла быть моей, я бросился бы и сам вслед за ней. Можете мне поверить, я говорю совершенно искренне.

– Сказать по правде, я не очень-то верю вашей любви. По моему мнению, все это не что иное, как комедия.

– Комедия? – удивленно переспросил Губерт.

– Да, комедия. Или вы виновны и в таком случае никогда не любили молодую графиню, или же невиновны…

– И в таком случае я также не любил ее, выходит по-вашему.

– Вы настаиваете на своей невинности, но в доказательство придумали никуда не годную историю о любви к молодой графине – тот, кто поверит в вашу любовь, поверит также и в вашу виновность. Никудышное оправдание.

– Я всего лишь сказал правду.

– Хорошо, пусть так. Допускаю, что вы ни в чем не повинны. Но в таком случае, должны же у вас быть какие-то предположения о личности подлинного преступника? Кого вы подозреваете?

– Если господа судьи не имели подозрений ни на кого, кроме меня, как же я, простой, невежественный человек, могу знать больше их?

– Оставьте ваши колкости, сейчас они совершенно излишни.

– Клянусь Богом, я невиновен, – громко и торжественно провозгласил Губерт, подняв вверх правую руку. – Видит Бог, что если бы я был преступником, то не стал бы запираться, мне моя жизнь нисколько не дорога. Не знаю я и того, кто мог совершить это злодеяние, я никого больше не встретил в лесу.

Гаген задумался. Воцарилось молчание.

– Дело ваше, однако же, становится все интереснее, – сказал доктор после некоторого раздумья, – и я с нетерпением ожидаю, чем все кончится. Очень жаль, что вы ничего не можете сказать о личности преступника. Часто бывает так, что невиновные гибнут из-за того, что неблагоприятное стечение обстоятельств выдвигает против них неопровержимые улики, а они не могут дать никаких показаний, которые пролили бы свет истины на преступление. Пока очевидно одно: настоящий убийца действовал ловко и крайне осторожно, и спрятал, что называется, концы в воду. А то, что это убийство, не подлежит никакому сомнению. К счастью для этого негодяя, – продолжал Гаген, – всю ответственность за преступление судьба возложила на вас. И вам нелегко будет убедить присяжных в своей невиновности. Однако не падайте духом и уповайте на Господа нашего, защитника невиновных. Мужайтесь!

Доктор Гаген простился с заключенным и вышел. Губерт остался один в камере. Снова углубился он в свои мрачные мысли, и лицо стало угрюмым и замкнутым.

«Он и вправду неповинен, – подумал Гаген, выходя из тюрьмы. – Не похоже, чтобы он совершил убийство».

На следующий день должна была решиться участь подсудимого. С каким нетерпением ожидал Губерт приговора. Неизвестность томила его. Он не боялся смерти, но бесконечные допросы и неопределенность были для него невыносимы.

Губерт провел бессонную ночь. Сторожа в коридоре слышали, как он все время ходил по камере, и думали, что ему не дают покоя угрызения совести.

О, что это была за бесконечно долгая ночь! Нетерпеливо прислушивался Губерт к глухому бою больших тюремных часов, отбивающих четверти, и каждая минута казалась ему вечностью.