— Слишком хороша и слишком достойна, — прошептал он. — Я думал, ты понимаешь.

— Что понимаю?

— Понимаешь, что я никогда в жизни не любил женщину… Не спал с женщиной…

Сначала она ничего не могла понять. Затем, когда до нее наконец дошло, ее лицо вспыхнуло от стыда, от этого окончательного отказа, она чувствовала себя бесконечно униженной. Она неуклюже поднялась на ноги и посмотрела на себя — на нелепое белье, дурацкий пояс с резинками и сетчатые чулки, идиотские атласные туфли на шпильках и бесполезные перья. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой жалкой, такой опозоренной, такой униженной!

Она сбросила с себя туфли, начала сдирать с себя чулки, пока на них не появились большие дыры, затем принялась за пояс, пока застежка не поддалась, и она стянула его вместе со рваными чулками, нелепо висящими па нем. Но ее ярость не утихла. Она содрала с себя бюстгальтер, как будто он терзал ее тело, и начала сдирать с себя трусики.

— Мне хочется убить тебя, — завопила она, подходя к столу, и, беря тарелки одну за другой, стала с силой швырять их на пол.

Он бросился к ней, хотел схватить, успокоить ее, но было уже поздно, успокоить ее уже было невозможно.

— Что это ты делаешь? Играешь со мной, развлекаешься и смеешься за моей спиной со своими мальчиками? Смеешься над дочкой барменши, которая полюбила элегантного джентльмена и была благодарна ему за его внимание? Как ты мог быть таким жестоким к той, кто так сильно любит тебя? Ну почему, скажи мне, Бога ради, ты так поступил?

— Потому что я люблю тебя, Нора.

— Не смей говорить это мне!

— Я люблю тебя, — повторил он. — И я так старался! Я так хотел любить тебя, любить как настоящий мужчина. Ты такая необыкновенная девушка — любой отдал бы жизнь за твою любовь. И я думал, что если у меня когда-нибудь получится, то это только с тобой, — он заплакал, и слезы покатились по его щекам.

Она поверила ему. Хуже всего было то, что она действительно поверила, что он любит ее, и она проиграла, ее собственная любовь обманула ее…

Она бросилась в его объятия, рыдая на его сильной мужественной груди, затем он взял ее и отнес в спальню, нежно уложил ее, обнаженную, на кровать. Затем он быстро разделся сам и, встав на колени около нее, стал ласкать ее губами и языком. Это было не совсем то, но тем не менее он любил ее, дарил ей любовь, думала она, и когда она кончила, она испустила тихий вскрик, сменившийся такими же тихими рыданиями, которые слились с его слезами.

Они провели ночь в объятиях друг друга, а утром поклялись в вечной любви, любви самых близких друзей.

Неделю спустя Нора в сногсшибательном атласном платье пела: «Завали меня ты в клевер и еще раз завали, ну, давай, ну, давай, и по новой начинай!», когда в клуб «Петух и буйвол» ввалился капрал Джон Уэйн из Батта, штат Монтана, длинный и тощий, со своими американскими дружками. Джонни, которого его приятели называли «Герцогом», потому что его звали так же, как и одного знаменитого американского артиста-кинозвезду, подстрекаемый своими дружками, поинтересовался у Норы, не желает ли она завалиться в клевер с лучшим исполнителем этого номера в Америке.

— Получишь такое удовольствие, что запомнишь на всю жизнь, — пообещал Герцог. Но когда она в ответ на это пригласила его к себе домой, он чуть не лишился дара речи.

Она лежала на покрывале, ожидая, пока Герцог выйдет из ванной. Она была не столько сексуально возбуждена, сколько просто нервничала. Наступал решительный момент. Еще утром она не знала, что это такое — отдаваться настоящему мужчине — большому специалисту и «артисту в любви», как хвастался капрал.