Пораженная в самое сердце (сможет ли она когда-нибудь забыть этот кабинет и это неестественное черно-белое сочетание), она заговорила об осторожности — ведь он же обещал быть осмотрительным. Однако, к ее удивлению, Хьюберт заявил, что был осторожен. В конце концов, все происходило в задней комнате.

Она была в ярости. Как он смел подумать, что его возмутительное поведение можно обратить в шутку? Рука ее самопроизвольно поднялась, чтобы залепить ему пощечину. Но вместо этого она неожиданно расплакалась, сама не зная почему. Из-за того, что сорвалась и не сдержалась? Или же из-за того, что хотя она и дала ему разрешение на то, чтобы завести любовника, факт оказался слишком тяжелым испытанием для нее?

— Ну хорошо, хорошо, — Хьюберт, тронутый ее слезами, выглядел виновато. — Похоже на то, что мы неправильно рассчитали время, однако мне оно казалось лучшим. А как насчет обеда? Пойдем в «Савой»?

(Обед? «Савой»? Он просто с ума сошел!)

Рука ее взметнулась вверх, но он перехватил ее.

— Ну хорошо, согласен. Я действительно был неосторожен. Теперь довольна? — Он отпустил ее руку, которая безжизненно упала, вся ее злость улетучилась и сменилась отчаянием. Неужели Хьюберт не понимает разницу между порядочным и непорядочным поведением? Может быть, и этот порок — просто отсутствие каких-то клеток в головном мозге?

— Ты расстроилась из-за того, что он темнокожий?

— Ах, Хьюберт, это не имеет никакого отношения к цвету кожи! Просто вся эта ситуация — со своим служащим в общественном месте, на работе!.. И совершенно не имеет значения — в задней комнате это происходит или в передней. Это дурной вкус, а тот Хьюберт, которого я знаю, всегда отличался изысканным вкусом. Я не хочу притворяться, что понимаю твои эмоции и желания, однако ведь можно же сделать, чтобы это было как-то приличнее. Или ты зашел настолько далеко, что уже просто не понимаешь, что прилично, а что — нет?

Он криво улыбнулся ей:

— Почему ты решила, что я когда-то это понимал?

Этот вопрос ошеломил ее.

— Что?! Что?

Но был ли смысл продолжать? Словами она вряд ли могла что-то изменить. И поэтому она наклеила на лицо улыбку, подкрасилась, и они отправились в «Савой», где за салатом, великолепным филе из палтуса и бутылкой прекрасного «Сотерна» притихший Хьюберт пообещал ей, что исправится.

На сей раз его обещание было в силе шесть месяцев, пока его не задержали в туалете вокзала Виктории за поведение «неприличествующее английскому джентльмену». Ее сердце было опять разбито, однако она была благодарна, что не возникло шумихи благодаря влиянию Хартискоров и, возможно, солидной сумме денег.

Когда Руперт, полный молчаливого презрения (а кто бы осудил его за это?), привез пристыженного Хьюберта из полицейского участка, она отвела его в их комнату, в которой теперь стояли две кровати вместо одной. И там, вместо того чтобы отчитать, она обняла его и прижала к себе, но лишь для того, чтобы успокоить, как она делала с маленьким Хьюби, когда у того были неприятности. Она не могла понять — что это? Отсутствие нравственной основы? Или просто отсутствие воли? Неспособность приложить хоть малейшее усилие, чтобы сдержать свои желания?

Затем она вдруг поняла, что все эти изъяны — изъяны характера, прекрасного во всех других отношениях, — присутствовали всегда, существовали совершенно отдельно от его сексуальных склонностей, и любой, у которого был хоть грамм здравого смысла, не мог не видеть этого. Лишь она не владела своими чувствами. Она была слишком поглощена ими, чтобы видеть хоть что-нибудь в подлинном свете. Все это время она боролась за Хьюберта, которого никогда не было, в то время как ей нужно было сражаться за того Хьюберта, каким он был в действительности.