— Какое решение? Мы знаем, что нам делать. Заставь их освободить его и развеять все подозрения относительно того, что…

— Возможно, не надо так торопиться освободить Хьюберта. По крайней мере, там он недоступен для газетчиков. Стоит ему только выйти, как он попадет им в руки и все выйдет наружу. Ладно, отец, ты знаешь Хьюберта не хуже меня. Он слишком глуп и заносчив, чтобы держать рот закрытым, а уж тогда они обязательно засунут ему туда крючок с наживкой, чтобы вытянуть все, — он коротко засмеялся.

Теперь Нора не могла больше сдерживаться и ворвалась в кабинет.

— Как ты можешь так говорить? У него и без твоих гнусностей положение ужасное! Да и разве твоему отцу мало приходится заниматься всем этим, чтобы ты еще…

— Ты говоришь, мало приходится заниматься? Это я занимаюсь всей этой кучей дерьма, в которую нас затащил твой бесценный Хьюберт. Это я отбиваюсь от газетчиков, не допускаю их ни к тебе, ни к отцу. Это я делаю заявления от имени семьи и не могу ни слова сказать, чтобы мне не смеялись в глаза. Весь Лондон, вся Англия смеются нам в лицо! Толпа обожает наблюдать, как низко падают сильные и могущественные. Вернее, даже не падают, а идут ко дну, так будет вернее…

— А ты, отец, спрашиваешь, чем занимаются наши адвокаты. Кто, как ты думаешь, ползает перед ними на коленях, умоляя взяться за это дело — а ведь эти люди считались твоими друзьями? И почему мне приходится умолять их? Потому что это все такая грязь, что они не хотят пачкать рук — боятся, что эта грязь не отмоется. А кто заигрывает с полицией, пытаясь использовать имя Хартискоров, в то время как они смеются за моей спиной, и разве можно их в этом винить? Они знают, что значит это имя. Это знают все! Гомик! Педераст!

Джеффри закрыл руками уши, и Нора бросилась на Руперта, но тот перехватил ее руку и крепко держал ее.

— Ты говорила, что хочешь, чтобы я был с тобою честен, Нора. Тогда слушай. Только не считай меня виноватым в том, что делает Хьюберт. Ты недавно спрашивала меня, верю ли я в то, что Хьюберт невиновен. Да, я считаю, что он невиновен в убийстве, но он виновен в других преступлениях, разве нет? Он виновен в том, что оказался в такой ситуации, что его можно было заподозрить… Виноват в том, что впутал нас в эту грязь и теперь мы все в ней вывалены!

Он бросился в кресло, как будто из него ушла вся энергия.

— И больше всего я болею не за себя или отца. Мы сможем пережить этот скандал с нашим именем и деньгами. Но когда я думаю, что Хьюберт сделал с тобой! Как ты страдаешь, как кровоточит твое сердце! А Хьюби — такой маленький, такой беззащитный, такой невинный. Вот что бесит меня так, что я перестаю себя контролировать. Я знаю людей! Когда я думаю о том, как это все скажется на нем, — у меня разрывается сердце, но из-за Хьюби, а не из-за Хьюберта…

Из глаз его покатились и потекли по щекам слезы.

— Нора, дорогая, разве ты не видишь, что я сделаю все на свете для тебя и для Хьюби и в конечном счете для Хьюберта. Не имеет значения, что я испытываю при этом, но я знаю, что, в конце концов, я должен заботиться о брате…

Видя его слезы и слыша, как искренне звучит его голос, когда он говорил о своем отношении к Хьюби, когда она услышала его слова: «в конце концов, я должен заботиться о брате», Нора была глубоко тронута. Ей стало стыдно, что она сомневалась в нем. Она даже простила ему его жестокие слова. Она вынула платок, чтобы промокнуть его слезы, блестевшие на щеках.

— Мы все так расстроены, порой даже не понимаем, что говорим. Скорее бы кончился этот кошмар!

— Мне кажется, я знаю, что делать, — с жаром сказал Джеффри. — Мне надо было подумать об этом раньше. Необходимо нанять частного детектива, чтобы он нашел настоящего убийцу.