Обычный день Клета Персела был похож на движение астероида, проносящегося без определенной траектории через Левиттаун.

Он был беспощаден к педофилам, сутенерам, наркоторговцам и мужчинам, поднимавшим руку на женщин, и они боялись его, как кары небесной. Однако услуги Клета как веселого шутника и классического сказочного ловкача, защищавшего простой народ, имели свою цену. В его душе обитал злой демон, не дававший ему ни минуты покоя. Он преследовал его от Ирландского Канала в Новом Орлеане до Вьетнама, от борделей Бангкока до Вишневой Аллеи в Токио, и обратно до дома в Новом Орлеане. По глубоко укоренившемуся в его голове мнению, он не заслуживал любви достойной женщины. Он вообще не существовал как личность в глазах отца-алкоголика, который обращал свои приступы гнева и вымещал низкую самооценку на своем смятенном и страдающем первенце.

Два его посетителя припарковались на улице Декантур и прошли вверх по Пиратской Аллее мимо небольшого книжного магазинчика, где когда-то находилась квартира Уильяма Фолкнера. Затем они поднялись по лестнице офиса Персела, и один из них громко постучал в дверь ладонью.

Был вечер и Клет только что принял душ после часа тягания литой штанги у каменного колодца во внутреннем дворике. Небо было розовато-лиловым и полным птиц. Банановые кусты, растущие во внутреннем дворе, трепетали под порывами бриза, дувшего с озера Понтчартрейн. Он только что переоделся в новые слаксы, белые носки, римские сандалии и гавайскую рубашку. Его кожа все еще распарено блестела после горячего душа, мокрые волосы зачесаны наверх. Он насвистывал какой-то мотивчик в предвкушении того момента, когда усядется за столик за миской густого гамбо из раков с ломтем горячего, поджаренного на масле французского хлеба. Это был один из тех неспешных вечеров в Луизиане, когда происходит слияние весны и осени, зимы и лета, и наступает такая гармония, что даже умирание света кажется грубым нарушением божественного порядка. Словом, это был вечер, прекрасный во всех отношениях. На Джексон-сквер играли уличные музыканты; в воздухе разливался запах пекущихся бенье из «Кафе дю Монд»; облака все еще лепились к нижней кромке неба. Возможно, в подобной атмосфере даже можно было обернуться в кафе и неожиданно встретиться взглядом с прекрасной женской улыбкой. Это был вечер, подходящий для чего угодно, кроме необъявленного визита Бикса Голайтли и прыщавого Вейлона Граймза, работающего киллером на полставки, а на полную ставку — простым отморозком.

Клет приоткрыл дверь.

— На сегодня я закрыт. Если у вас ко мне дело, позвоните завтра и запишитесь на прием, — проговорил он.

У Бикса Голайтли были покатые плечи, плоская грудь, изрезанные сосудами руки и сетка шрамов вокруг глаз, ставшая его отличительной чертой еще тогда, когда он боксировал в «Анголе», ломая носы, разбивая губы и выбивая зубы и капы своих соперников за канаты в толпу болельщиков. Его лицо представляло собой сплошную кость, переносица была свернута набок, волосы коротко подстрижены, а рот был скорее похож на безжалостную щель. Некоторые рассказывали, что он колол метамфетамин; другие уверяли, что он ему не нужен, так как Бикс из утробы матери вылез уже со стояком и с тех пор все время жил на повышенной скорости.