— Я знаю.

— А что он делает, сэр?

Хоффман внезапно ощутил необъяснимое желание защитить Феникса:

— Послушай, возвращайся-ка в штаб. Я сегодня пройдусь пешком. Поезжай.

Если Феникс и знал, что за ним наблюдают, он никак этого не показывал. Все так же сидя на корточках, он отряхнул руки и ненадолго склонил голову. Затем отстегнул свою Звезду Эмбри, опустил в ямку под надгробием Сантьяго и засыпал гранитной крошкой.

Хоффман словно получил пощечину. Несколько мгновений он не мог ни вдохнуть, ни сглотнуть, ни даже прослезиться. Сегодня он едва не потерял главную опору в жизни, за которую всегда держался. Эта сцена подтвердила, что он поступил так, как должен был поступить, что он не был безумцем средних лет, который бросает то немногое, чего успел достичь в своей жизни.

"Ты этого не поймешь, Маргарет. Я даже не уверен, что смог бы тебе объяснить".

Хоффман вернулся в кабинет, упаковал свою Звезду Эмбри в футляр и сел писать еще одно письмо вдове Бая Така. Банковский чек, вложенный в пакет вместе с медалью, должен был помочь овдовевшей фермерше из Песанга свести концы с концами.

ОТЕЛЬ «РЕДУТ», ВОСТОЧНАЯ БАРРИКАДА, ВЕЧЕРОМ ТОГО ЖЕ ДНЯ

Это был невыносимо печальный ужин.

Родителям Дома пришлось уйти еще до того, как подали десерт: им надо было отпустить няню, сидевшую с детьми. Похоже, они ничуть об этом не жалели. Подобные заведения даже в лучшие времена не были привычны Эдуардо и Еве Сантьяго, а теперь они едва ли не каждую ночь оплакивали Карлоса.

Дом тоже чувствовал себя неуютно. Серебряные приборы и накрахмаленная белая скатерть вызывали у него страх что-нибудь пролить, но больше всего досаждали почтительные официанты. Он не мог поверить, что кому-то приятно обслуживать людей, которые даже не смотрят им в глаза. Дом и Маркус пришли в парадной форме с ленточками Звезды Эмбри, чтобы всем было ясно, чему посвящен торжественный ужин. И Маркус, похоже, чувствовал себя ничуть не лучше Дома.

Зато для профессора Феникса обстановка была явно привычной — вот только он не умел поддерживать разговор. Ужин прошел почти в полном молчании. Другого и быть не могло; общее горе словно присутствовало здесь же, за столом, и прерывало едва начинавшуюся беседу звенящей тишиной.

За соседними столиками негромко позвякивали бокалы, но общий шум терялся в тяжелых драпировках ресторана.

— Вы не собираетесь передать медаль Карлоса в полковой музей? — спросил профессор Феникс.

Дом и понятия не имел, что есть такой музей. Эти заведения больше подходили к полному книг и антикварных вещей миру, в котором вырос Маркус.

— Нет, сэр. Я отдам ее маме и папе. — Дом надеялся, что профессору не придет в голову спросить, что он сделает со своей медалью. Дом хотел со временем передать ее Бенедикто. — Награда теперь по праву принадлежит им.

— А вы, Аня?

Аня Штрауд сидела между Маркусом и его отцом и при всем желании не могла уклониться от ответа. В присутствии матери девушка всегда казалась сплошным клубком нервов, и Дом опасался, что теперь она совсем потеряет голову. Но, насколько он мог судить, она оставалась спокойной. И даже начала проявлять характер.

— Нет, сэр, — твердо ответила Аня. — Это все, что у меня осталось от мамы, и я не хочу, чтобы на медаль пялились посторонние люди. Мне хватило церемонии награждения.

Да, это была уже другая Аня. Маркус, похоже, тоже удивился. Он незаметно окинул ее долгим настороженным взглядом, и Дому показалось, что эти двое могли бы быть такими же, как все, — ходить на свидания и все такое…

— Я понимаю, — произнес профессор. — Извините за мою бестактность.

Очень вежливо и церемонно.