– Слушай, а ты точно себя нормально чувствуешь? Что-то ты бледный.

– Крути, крути, – поморщился лейтенант. – Это я от волнения бледнею. С детства. Краснеют, к твоему сведению, от натуги.

– Вон твоя клиника, – кивнул, указывая вперед, Прохор и прибавил скорость.

Придерживая руку, висевшую на перевязи на груди, Одинцов поднялся на второй этаж и постучал в дверь ординаторской.

– Разрешите? А мне бы доктора Васильева!

Мужчина с большими залысинами и широким лицом, одетый в синий медицинский костюм, посмотрел на военного с перевязанной рукой и, отложив ручку, закрыл какую-то папку.

– Лейтенант Одинцов, стало быть? Ну, заходите, заходите. Я доктор Васильев.

Одинцов вошел, нетерпеливо поправляя накинутый на плечи белый халат. Подумав, он все же сел в предложенное кресло. Доктор улыбался простодушно, с видом хозяина положения, и вряд ли он так себя вел, если бы с Мариной все было плохо.

– Везучие вы люди, спецназовцы, – заявил доктор, садясь напротив в другое кресло. – Это я говорю потому, что общался со своими коллегами из других учреждений, в частности, с врачами из такой области, как медицина катастроф и военно-полевая хирургия. Вы, я вижу, отделались относительно легко, раз уже на ногах. С вашей девушкой тоже все будет хорошо. Я почему заговорил о везении. Просто в тот день, когда ее доставили, у нас здесь, в клинике, находился один опытный хирург, который приезжал на семинар. И он согласился оперировать. И совершил чудо, собрав ногу вашей девушке по косточкам. Да, ей придется еще долго лежать, потом будут продолжительные и утомительные восстановительные процедуры, но зато это никак не отразится на ее ноге. Она не будет хромать, и шрамов не останется. Пластическая хирургия тоже многое может.

– Значит, мне можно к ней? – попытался подняться Одинцов.

– Ну, – врач глянул на часы, – теперь, думаю, уже можно. Просто девушке надо было немного подготовиться к вашему визиту, а сама она многого еще не может. А она девушка, так что имейте терпение и снисхождение.

– Я готов терпеть и снисходить всю жизнь, – вырвалось у лейтенанта.

Одинцов не задумывался о том, почему врач его не пустил к Марине сразу и о какой подготовке он говорил. Понял он это потом. Марине не хотелось, чтобы молодой человек увидел ее неумытой, непричесанной, неопрятной. И когда он вошел, то по улыбкам двух молодых санитарок понял, что те постарались. Если бы не гипс на ноге и сложная система поддержки с тросиками и блоками, он бы и не подумал, что Марина больна, лежит в больнице и страдает. Она была свежей, улыбчивой и даже немного с макияжем.

– Привет, – произнес Одинцов и понял, что волнуется. Дурак, хоть бы цветов захватил, фруктов каких-нибудь.

– Привет, – улыбнулась девушка. – Ну вот теперь я знаю, кто ты такой, загадочный пассажир и товарищ по несчастью.

– Да самый я обыкновенный, – смутился спецназовец. – Ты вот у нас самая храбрая девушка. Я всегда верил в тебя и… волновался за тебя.

– А я еще и не то могу, – засмеялась Марина. – Думаешь, только стрелять? Помнишь, как там кот Матроскин говорил? А я еще вышивать могу и на машинке…

Они сидели и разговаривали, не вспоминая больше события тех дней. И о войне не говорили тоже. Хотелось больше говорить о березах, закатах, о соловьях в мае, стрекозах и сверчках после заката.

Одинцов рассказывал Марине о том, что вырос в лесу, хорошо его знает и очень любит. Никакие горы и моря его не прельщают. Только в лесу он ощущает покой, только в лесу ему хорошо, как в детстве.