Кажется, он успел добежать до скалы, которая преграждала путь боевикам и которую им придется обходить слева. Успел в последний момент, когда его заметили боевики и начали стрелять. Одинцов рухнул на камни и заполз под их прикрытие, отталкиваясь ногами, цепляясь пальцами. Сейчас он понял, что в своих разбитых кроссовках он бы не смог добежать. Пуля раздробила камень возле его головы, и острые осколки больно впились в щеку и висок. Еще одна пуля пробила штанину, но чудом не зацепила ногу. Грудь вздымалась и опускалась, как кузнечные меха, колотилось сердце, готовое вот-вот выскочить из груди. Воздуха не хватало, во рту пересохло, но сейчас это было не главное. И Одинцов, выставив ствол автомата над камнями и поводя им из стороны в сторону, не целясь, выпустил весь магазин в тридцать патронов. Главное – остановить, пусть остынут, пусть прячутся. Лейтенант сменил магазин и заполз еще дальше за камни.

Боевики стреляли короткими очередями, пули бились в камни то здесь, то там. Спецназовец сразу понял, что происходит. Одни прикрывают и стреляют короткими очередями по самым опасным местам, где, на их взгляд, спрятался Одинцов, не давая ему поднять головы, а несколько человек пошли на штурм, подбираются под прикрытием огня к камням. «А ведь в это время, пока они пытаются меня убить, Серый с предателем и материалами уходят!» – Эта простая мысль заставила Одинцова собраться. Он, лежа за камнями, осмотрелся. Да, вперед проскочить, не попасть под пули, а потом у него будет прекрасная позиция.

Лейтенант переполз, сменил магазин на полный и достал две гранаты. Подготовив гранаты к броску, он быстро высунул голову из-за камня, оценив расположение боевиков, подбиравшихся к его укрытию, и их количество. Пули мгновенно стали бить в камни возле него, но главное было сделано. Спрятавшись в своем укрытии, Одинцов одну за другой бросил гранаты. Грохот взрывов, крики. Спецназовец тут же перескочил на пять метров в сторону и открыл огонь из автомата. Двоих или троих достали осколки гранат, как он понял. Еще двоих он свалил автоматными очередями, но тут случилось то, что часто случается на войне.

Пуля ударила в руку выше локтя. Лейтенант ощутил сильный толчок, и рука онемела. А потом стала нарастать, заполнять всю руку волна боли. Одинцов зарычал от бессилия и обиды. Он рычал, матерился и выпускал очередь за очередью во врагов внизу. Те уже перестали атаковать и отползали, но в него стреляли из леса, и он перенес огонь туда, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание. Нельзя, нельзя терять сознание! И снова град пуль обрушился на скалу.

Одинцов откинулся на каменную стену и нащупал на груди медицинский жгут, зажатый лентами с «липучкой». У парня, с тела которого он снял эту «разгрузку», был боевой опыт, предусмотрел возможность ранения. Спецназовец стал перетягивать руку выше раны, пытаясь остановить кровь. Боль затуманивала глаза, сознание, но он тянул и тянул жгут, думая только о том, чтобы не потерять сознание. Ведь ему еще придется стрелять, а тело начало колотить в сильном ознобе. Одинцов стиснул зубы, рыча от злости, и пополз еще левее, на новую позицию.

– Берег, я Рысь, слышим стрельбу! Мы на подходе!

«Ох вы мои золотые, как же вы вовремя!» – обрадовался Меркулов и улыбнулся. Правда, эта улыбка больше была похожа на оскал хищника.

– Рысь, обходи справа за ельником и вперед. Ищите Серого и материалы. Они недалеко ушли! Вперед, парни! Не зацепите Свата, он там их держит один!

– Эх, е… – вырвалось у кого-то из спецназовцев восхищенное восклицание, а потом эфир снова заполнил звук мотора квадроцикла.

Золотарев сидел на заднем сиденье за спиной Родина и пытался не выронить свой квадрокоптер-разведчик, готовый к запуску.