- Ты это серьезно, Гонт? - Тина подняла удивленные глаза. - Ты же сам не веришь в эту чушь.

 - Веришь - не веришь, плюнешь - поцелуешь... Не в том суть. Вся прелесть в игре. И традицию бы уважили. Ты на своего погляди! Не назвали бы Антом, глядишь, в академики бы вышел, а то еле-еле кандидатскую протащил.

 - Положим, не еле-еле. Всего один черный шар, - буркнул Ларионов, пряча улыбку: Гонт, как звала Артемова Тина, был в прекрасном настроении.

 - Не Ант - Антик, - она скорчила уморительную рожицу. - Античек! вытянув губы трубочкой, зацокала языком. - Угадали папочка с мамочкой. Антик - это сокровище, это античность, археология... Антик антика нашел! осенило ее вдруг.

 - Ты про его тетрадрахму с профилем сына Зевса? - Артемов удовлетворенно опустил веки. - Это да, это находка.

 Ему еще довелось качать внука на коленях и, видя, как он быстро растет, всякий раз удивляться.

 - А ведь верно: сын Зевса, а значит, брат Геркулеса? Силач! Настоящий силач! Он еще задушит своего льва.

 - Хорошо, что он успел застать Лёку, - наклонясь к Тине, шепнул Ларионов и бросил на голую крышку скользкий ком глины. Он не разрешил обшивать гроб красным и белого не хотел.

 - Это не смерть, - покидая кладбище, покачала головой Тина. - Нет! Это уход. Он еще подаст нам знак. Попомни.

 - Теперь мы одни на всем свете: ты, я и Лёка, - прижимаясь к ее плечу, уронил Ларионов. В последнее время он часто задумывался о смерти, а тут вдруг понял окончательно и бесповоротно, чем кончается все. Куча вязкой глины, засыпанная увядающими цветами, ленты унылого кумача и едва уловимый, мнимый скорее, запах мокрых астр. Белые с ржавчинкой лепестки дышат дождями и тлением, словно вобрали в себя всю сырость нависших туч и раскисшей кладбищенской почвы. - Осторожно, не поскользнись...

 В ту ночь, после похорон, они молча лежали, оцепенев от бессонницы, переполненные муторной тоской. Только перед самым рассветом Антон ненадолго провалился в глухой, затягивающий омут. Погружаясь все глубже и глубже, он вдруг очутился в пустой незнакомой комнате перед тусклым, затянутым пропыленной паутиной зеркалом от пола и почти до самого потолка. Из сумеречной бесконечности на него глядел седой старик с впалыми невыбритыми щеками и слезящимися глазами. Он не сразу узнал себя, а узнав, ужаснулся и пробудился от собственного крика.

 - Что с тобой? - устало простонала Тина, включив бра над кроватью, переделанное под электричество из керосиновой лампы с бронзовым кронштейном и фарфоровой емкостью.

 - Мне приснился кошмарный сон, - с трудом разлепляя веки, он облегченно вздохнул. - Кажется, я постарел за одну ночь и вроде бы оказался в полном одиночестве. Тебя со мной не было, и я знал... Не могу точно припомнить - улетучивается при малейшем усилии... Да, я знал, что уже не увижу тебя...

 - Успокойся, глупенький, я с тобой. Я всегда рядом. Понимаешь? Всегда.

 Ларионов приподнялся, опершись на локоть, и потянулся к Тине. Она сидела на самом краешке, вполоборота к нему, вся залитая нежным светом голубого хрустального абажура, неожиданно молодая и тоже как будто просветленная изнутри.

 И память, налитая тяжким свинцом утрат, истерзанная, непримиримая память, начала отступать, как море в отлив под бледным серпом на ущербе.

 - Значит, все хорошо?

 - Да, все хорошо, mon ami.

 По длинному, заставленному койками коридору Антона Петровича везли на каталке в реанимационную камеру. Разболтанные колесики, с визгом подпрыгивая на протертом до дыр линолеуме, раскачивали капельницу из стороны в сторону.