"Точно фонарь на мачте терпящего бедствие корабля, - почему-то представилось Антониде. Археолог-подводник, она бывала в морских экспедициях и не раз попадала в шторм, но образ был явно книжный. - О чем я думаю, идиотка?.. Слава Богу, что рядом оказался Нисневич..."

 Когда случилось резкое ухудшение, она гуляла в саду. Александр только собирался в дорогу, и профессор ожидал его, петляя вместе с ней по заросшим одуванчиками и осотом дорожкам.

 - Сейчас поедем, - заверила Марго, укладывая корзинку с клубникой.

 - Схожу гляну напоследок.

 Набрякший кровью, широко отверстый глаз говорил сам за себя.

 - Забираю к себе в Боткинскую, - заявил Нисневич, не отрываясь от пульса. - Дело дрянь.

 Двое суток прошли в тревожном ожидании.

 - Он все еще без сознания? - приехав утром в больницу, спросила Нида, тревожно заглядывая в глаза. - Я звонила, сказали - без изменений.

 - Изменения есть, и к лучшему, но чисто внешние, а в остальном без перемен.

 - Это кома?

 - Не уверен. ЭЭГ [11] показывает повышенную активность мозга. Даже слишком.

 - И что это может означать?

 - Похоже на сон, но это не сон. Во всяком случае, не здоровый. Не знаю, - развел руками Нисневич, - я бы рискнул предположить, что он просто не хочет.

 - Не хочет?! Жить? - Антонида почувствовала, как накалывает дурнота.

 - При чем тут это? - поморщился профессор. - Жить, просыпаться... Он не в том состоянии, чтобы принимать обдуманные решения. Мозг защищает себя! Вы можете это понять? На уровне ему одному присущих реакций. Назовите это инстинктом, самогипнозом... Простите, Нидочка, у меня обход.

 - Я подожду?

 - Не надо. Уверяю вас, ничего не изменится. Состояние стабильное.

 - Но сколько это может продолжаться?

 - Спросите у Бога, - Нисневич уже не скрывал раздражения. - Еще несколько дней, а может, месяцев - я не гадаю на картах. Делаем все возможное.

 Он вытащил Ларионова ("буквально за волосы!") на седьмые сутки.

 После интенсивной терапии и долечивания в подмосковном санатории Антон Петрович как будто оправился, но сохранялись остаточные явления: заторможенность речи, скованность мускулов левой половины лица.

 - Очень возможно, что постепенно все восстановится, - успокаивал в присущей ему манере Нисневич. - Нет - тоже не вижу большой беды. Человек, который разменял седьмой десяток, ничем не болен, - слишком щедрый подарок для могилы.

 Антон Петрович оставил кафедру и окончательно переселился на дачу. Дом был зимний, с паровым отоплением и со всеми городскими удобствами: ванная, газ, телефон. Обитатели соседних дач, преимущественно престарелые работники искусств или их наследники, всякий раз обращали взгляды на большую белую тарелку на крыше, нацеленную в неведомую точку Вселенной. Казалось бы, зачем одинокому старику новомодные прибамбасы? Обычного телевизора не хватает, что ли? Одни завидовали, другие оставались вполне равнодушны, но тоже не одобряли. Когда наезжали проведать дети и внуки, он изо всех сил старался показать, что здоров, весел и полон творческих планов. Смеялся, шутил, но, едва оставался один, погружался в кресло, то самое, на котором уснул вечным сном Артемов, и часами сидел неподвижно, уставясь в одну точку.

 Ждал.

 Тина, не та сияющая вечной молодостью, а как в тот самый первый раз на веранде - с морщинами и сединой, пришла к нему утром, по пробуждении, и оставалась более часа, и он говорил с ней. Иногда визиты носили довольно регулярный характер, - он так и записал в дневнике: "регулярный" - с интервалом в четыре-пять месяцев, но с последнего появления минуло уже без малого полтора года. Антон Петрович начал понемногу читать, сам разгребал снег фанерной, обитой жестью лопатой, пригрел приблудившегося котенка, но ни на минуту не переставал ждать.