Между Гарри и Морган постепенно выработались отношения, напоминающие перемирие между враждующими сторонами. Они не конфликтовали открыто, даже не ссорились. Напротив, были друг с другом столь вежливы и предупредительны, что подчас становились противны сами себе. На окружающих супруги производили впечатление вполне благополучной пары. На самом же деле их внешнее благополучие напоминало мыльный пузырь, готовый лопнуть от малейшего неосторожного движения и бесследно растаять в воздухе.

Настал день, когда Гарри окреп настолько, что захотел вернуться в Лондон. Он жестко поставил Морган два условия: во-первых, спать они станут в разных комнатах, а во-вторых, его общение с Дэвидом будет сведено к минимуму.

Морган глубоко переживала ультиматум Гарри, внесший в их прохладные, но ровные отношения напряженность. Она впадала то в депрессию, то в ярость, потеряла сон, аппетит и сильно похудела. Дни проходили в тоске и безосновательном уповании на то, что рано или поздно все встанет на свои места. Эта надежда, собственно, и питала жизненные силы запутавшейся женщины, катастрофически таявшие в «холодной войне» с мужем.

Вопреки сомнениям Гарри, Морган старалась сдерживать свои обещания. Ежедневные марафоны с одного приема на другой, с вечеринки в ночной клуб прекратились. Более того, она перестала давать роскошные обеды каждую неделю и неизменно спрашивала у Гарри совета, стоит ли принять то или иное приглашение.

Вести тихую, спокойную семейную жизнь оказалось куда легче, чем предполагала Морган сначала. Вдобавок большинство друзей и знакомых перестали искать их общества с прежней настойчивостью. Если раньше огромный серебряный поднос с почтой, который Перкинс подавал в кабинет после завтрака, был завален дорогими конвертами с вложенными внутрь приглашениями на званый обед или ужин, отпечатанными на бланках с гербами и золотым обрезом, то теперь Морган получала лишь простенькие карточки с просьбой посетить открытие нового ресторана или косметического салона. Казалось, кто-то перекрыл кран, из которого под большим напором хлестал поток знаков внимания сильных мира сего. А те, кто еще изредка звонил, чтобы пригласить их на ужин или чашку чая, принадлежали к сомнительному полусвету, который Морган обходила стороной с тех пор, как впервые ступила на землю Британии.

Со все возрастающим ужасом и растерянностью Морган осознавала, что положение в обществе, над приобретением которого она самоотверженно билась столько лет, безвозвратно утеряно. Между нею и бывшими друзьями пролегла огромная пропасть, а украшать своим именем обеды, которые не согласился бы посетить ни один уважающий себя человек ее круга, она не хотела.

Морган ощущала себя Робинзоном, оказавшимся на необитаемом острове. Скучая и не зная, чем себя занять, она по нескольку раз в неделю меняла прическу, ходила по магазинам и скупала все, что попадалось ей под руку, без разбора, целыми днями бродила по дому, смотрела телевизор, лениво листала модные журналы или планировала ремонт в доме. Иногда Морган завтракала с Розали Винвуд, но даже их отношения стали другими. Морган и Гарри как-то незаметно выпали из официального гостевого списка Винвудов, и Розали, встречаясь с бывшей протеже, выбирала для этих целей какой-нибудь маленький ресторанчик в Челси, где никто из знакомых не мог бы увидеть их вместе.

Морган никогда не знала, что такое одиночество, и столкнулась с ним впервые в жизни. Общественное презрение заставляло ее страдать вдвойне и чувствовать себя изгоем. Стоило ей пригласить на обед графиню Саутгемптон, как та вежливо, но твердо отказалась, рассыпавшись при этом в весьма патетических извинениях.