— Элизабет! — воскликнул он, не скрывая своей радости. — Как замечательно, что ты позвонила! Как поживаешь?

— Спасибо, хорошо. А ты? Надеюсь, совсем поправился?

— Пожалуй, да. Только иногда голова побаливает. Но ничего, могло быть и хуже.

— Могло быть много хуже, Гарри, — отвергая его шутливый тон, серьезно заметила она. — Мы не виделись целую вечность. Почему бы тебе не зайти к нам на чашку чая по пути домой?

На какой-то миг Гарри впал в нерешительность. А если Морган узнает об этом? Пожалуй, единственное, что вызывало в нем внутреннюю дрожь, был открытый конфликт с Морган. Они упорно сохраняли взаимный нейтралитет, и его это вполне устраивало. Но с другой стороны, они с Элизабет старые друзья. Что же плохого в том, если он заскочит к ней на полчаса? Он вовсе не собирается снова оказаться с ней в постели, как случилось однажды. Ведь тогда он был непростительно пьян.

— Прекрасная мысль, — ответил он. — Кстати, у меня будет возможность поблагодарить тебя за цветы. Они доставили мне невероятную радость.

— К сожалению, я могла сделать для тебя тогда лишь эту малость. Мне хотелось хоть как-то тебе помочь. Но ты был далеко, а я здесь…

— Все в прошлом, не будем ворошить старое, — прервал ее Гарри. — Так значит, я приду в шесть?

— Хорошо. Я буду ждать тебя.

Этот визит положил начало их постоянным встречам. По пути домой Гарри заходил к Элизабет, оправдываясь перед Морган тем, что задерживается на оценке картин. Сначала раз в неделю, потом дважды, и наконец, через день Элизабет поила Гарри чаем и развлекала неторопливой беседой. Гарри пришлись по сердцу уют и умиротворенность ее дома, атмосфера надежной защищенности, созданные тщательно продуманной обстановкой.

Массивная мебель и тяжелые портьеры придавали апартаментам ту солидность и изысканную роскошь, которые так дороги сердцу истинного английского аристократа. Маленькие диванные подушечки и накидки на скамеечки для ног были заботливо вышиты матерью Элизабет графиней Фицхаммонд, камин в гостиной, выложенный в 1746 году, напоминал о вкусах прапрадеда. Георгианские зеркала, помутневшие от старости, и портреты предков Элизабет смотрели со стен через призму столетий, ничуть не стесняясь облезшей позолоты на дорогих рамах. Обюссонские ковры ручной работы, покрывающие полы, так обветшали местами, что через них проглядывал паркет. Но за этой ветхостью и откровенной старомодностью чувствовался веками сложившийся семейный уклад, прочнее которого нет ничего на свете.

Сидя с Элизабет за чашкой чая в маленькой комнатке напротив гостиной, Гарри ощущал себя на вершине блаженства. Его радовали и казались давно знакомыми и близкими вещи, окружавшие со всех сторон: канапе и стулья с резными ножками, книжные полки вдоль стен, кипы старых журналов и газет, пяльца с начатым вышиванием, маленький телевизор, накрытый кружевной салфеткой, висевшие на стенах семейные фотографии и поздравительные рождественские открытки в рамках, подписанные членами королевской фамилии.

Каждая мелочь в этом доме, казалось, утверждала свое незыблемое право на существование, дарованное временем. Все здесь словно говорило: «У нас за плечами столетия. Нам незачем выставляться». Гарри все чаще задумывался о том, что его дом совсем не похож на этот, и виной тому Морган, которой никогда не понять, что значит иметь за плечами череду веков. Он чувствовал, что пропасть между ним и Морган неуклонно растет, и подсознательно привязывался к Элизабет и ее дому невидимыми, но прочными нитями.

В жизни Тиффани выдался невероятно тяжелый период, который, казалось ей в минуты слабости, никогда не закончится. У нее не проходило ощущение, что она топчется на месте, как никудышный пловец, зашедший в воду, но боящийся ступить далее из-за глубины.

Получив от своего адвоката письмо с сообщением, что ее бракоразводный процесс закончится через две недели, она равнодушно убрала его в папку с надписью «Личное».