Круглая фигура ее напоминала мяч, поэтому старушка не ходила, а катилась, как волшебный клубок по лесной дорожке.

 — Еще неизвестно, кому нянька нужнее, — обстоятельно рассуждала она, споласкивая руки в кухонной раковине. — Светику, Роману или Лизавете. У них тут настоящий сумасшедший дом. Трое детей без присмотра. Чудят — кто во что горазд. А я тоже разорваться не могу, я только за уборку отвечаю, а нянчится мне с ними недосуг. Свои внуки дома дожидаются. А с этой командой так вымотаешься, что еле до дома доползаешь. Все няньки от них сбежали. Никаких, говорят, денег не надо. Здоровье дороже.

 Слушая бабу Зину, я поймала себя на мысли, что все про этих детей поняла. Должно быть, Кашкины сироты, и их опекает троюродная иногородняя тетка, которая не имеет физической возможности часто навещать племянников. Вот она и наняла сердобольную бабу Зину за символическую плату, чтоб та готовила и убирала.

 — А государство что же, сирот без поддержки оставило? — недоверчиво спросила я.

 Баба Зина выкатила на меня круглые глаза и удивленно произнесла:

 — Какие ж они сироты? Отец их, конечно, никудышний, но пока еще живой. С фольклорными концертами колесит по России. Да и мать имеется. Идем, покажу, где она обитает, а заодно и расскажу, как за ней ухаживать.

 Следуя по коридору за переваливающейся утицей домработницей, я слушала ее пространные объяснения и рисовала в уме картины одна страшнее другой.

 — Ты, девка, хотя бы раз в день не забывай ее кормить, — поучала меня баба Зина. — А лучше будет, если покормишь два раза. Все ж таки жалко, живой человек.

 Прикованная к кровати женщина тут же всплыла перед моим мысленным взором, и мне в который раз за эти десять минут безумно захотелось убраться восвояси.

 — А уколы ей надо делать? Или из больницы кто приходит? — стараясь скрыть тревогу в голосе, полюбопытствовала я.

 Я до обморока боюсь крови и про себя решила — если понадобятся уколы — ни за какие деньги не буду работать! Лучше уж сразу сбегу. Придумаю что угодно, только не заставляйте меня никого колоть! Я уже открыла рот, чтобы откланяться, но старушка бойко перекрестилась, пожелала мне типун на язык и, стукнув костяшкой пальца в дверной косяк, распахнула дверь самой дальней комнаты. Я заглянула в помещение, оказавшееся кабинетом, и поняла всю абсурдность своего предположения. За компьютерным столом сидела бодрая женщина лет тридцати с небольшим. Широкие брюки и просторная размахайка индийского фасона делали мать Кашкиных похожей на хиппи, какими их показывают в хронике Вудстокского фестиваля. Хипповатая мамаша держала во рту карандаш и вдохновенно что-то выстукивала тонкими пальцами на клавиатуре компьютера.

 — Нинок, это я, Зинаида, — прокричала, как глухой, моя провожатая.

 Любительница комфортного стиля в одежде поморщилась, словно ее одолевала докучливая муха, но глаз от монитора не отвела, продолжая барабанить по клавишам. Баба Зина подождала пару секунд и уверенно промаршировала мимо хозяйки к обувной коробке от кроссовок, покоящейся на тумбочке с компакт-дисками. Сняв с коробки крышку, старушка выудила оттуда несколько купюр и доложила:

 — Беру пятьсот рублей за уборку и триста на «Доместос», «Фейри» и освежитель воздуха.

 Мамаша Кашкина слабо махнула рукой, давая понять, что ничего не имеет против, и помощница по хозяйству повернула назад. Встретившись взглядом со мной, застывшей в дверях соляным столпом, баба Зина вспомнила о моем существовании. Она снова развернулась к Нинку и бодро отрапортовала:

 — Вот еще что! Нин Сергевна, Ромка няньку новую пригласил.

 Обладательница восточной размахайки покивала, не отрываясь от своего занятия, и пробормотала:

 — Нянька — это хорошо.