В ожидании чая Эмма говорила о разных пустяках, но когда горничная принесла чай, разлила его по чашкам и удалилась, Эмма сказала:

— Вообще-то я пришла к тебе поговорить о Робине.

Улыбка исчезла с лица Беллингема.

— Что еще он натворил?

— Он ничего не натворил. То есть… — Эмма набралась духу и выпалила: — Меня беспокоит его увлечение карточной игрой.

— А черт! — взорвался Беллингем. Он по-прежнему играет? Сколько раз я ему выговаривал! Угрожал лишить его содержания. Но он и слушать не хочет. — Старик стукнул кулаком по ручке кресла. — Я с него шкуру спущу.

Эмма вздрогнула. Как часто он вот так же кричал на нее.

— Пожалуйста, папа, — сказала она.

— Что пожалуйста?

— Это не поможет.

Джордж Беллингем вперил в нее гневный взгляд.

— У тебя, наверное, есть какое-то предложение. Иначе бы ты не пришла.

— Не знаю, — ответила Эмма. — Мне хотелось с тобой посоветоваться. Я так хорошо знаю, что может случиться с человеком, который пристрастился к карточной игре.

Беллингем фыркнул.

— Мне невыносимо думать, что Робин может, погибнуть, как…

— …как этот прохвост Эдвард Таррант, — закончил он.

Эмма кивнула.

— Я с самого начала предупреждал тебя, что ему нужны только твои деньги.

— Да. Предупреждал.

— А ты прислушалась к моим словам? Теперь ты поняла, что я был прав?

— Да, папа, — безжизненным голосом ответила Эмма.

— А теперь ты пришла давать мне советы, как воспитывать сына?

— Нет, я только хочу…

— Вы только ее послушайте! Да знаешь ли ты, что если я с мальчишкой чересчур суров, то в этом виновата ты.

— Я?!

— Я просто не хотел, чтобы он погубил свою жизнь так же, как ты погубила свою. Вот и держу его в узде. И что в этом плохого? — Он враждебно смотрел на Эмму.

— Я понимаю, что причинила тебе много неприятностей, — начала Эмма.

— Неприятностей! Да ты просто не представляешь себе, что мне пришлось вытерпеть.

— Наверное, не представляю, — признала Эмма.

— Когда ты сбежала, я был вне себя. После смерти матери я старался быть тебе хорошим отцом. Ты не можешь этого отрицать. Я старался делать для тебя все, что мог, хотя, может быть, мог я не так уж много. А ты отказалась от надежды на удачный брак и удрала с этим… И я дал себе клятву, что во второй раз подобного не допущу…

Впервые Эмма почувствовала раскаяние за то, как она поступила с отцом. Когда ей было семнадцать лет, она думала только о себе.

— Прости, папа, — сказала она.

Он вытаращил на нее глаза и зажевал ртом, точно ему попался жесткий кусок мяса.

— Раньше ты этого никогда не говорила.

— Да.

Джордж Беллингем откашлялся.

— Тебе не кажется, что Робин восстает против твоей узды? — осмелилась спросить Эмма. Беллингем нахмурился.

— Играет в карты именно потому, что я это запретил? — Он покачал головой. — Не может этого быть. Робин — неглупый мальчик.

— Конечно, — согласилась Эмма, — но, как всем молодым людям, ему иногда хочется взбрыкнуть.

— И он не жеманный денди, хоть и одевается по-дурацки, — прорычал Беллингем.

— Нет, он не денди. Но, наверное, ему иногда хочется восстать против запретов. Вроде как сесть на лошадь, которую никто не сумел объездить.