Беллингем внимательно смотрел на нее из-под кустистых бровей.

— Или устроить гонки на самой людной улице Бата?

Эмма заставила себя бесстрашно посмотреть отцу в глаза.

И тут Беллингем усмехнулся:

— Видно, я когда-то тебе рассказывал слишком много историй про себя.

— И я помню их все до единой. — Эмма посмела улыбнуться.

— За эту гонку отец дал мне знатную выволочку, — сказал Беллингем. — Кричал, что такого олуха свет не видывал, и грозил держать взаперти в поместье, пока мне не исполнится тридцать лет.

Эмма благоразумно помалкивала. Джордж Беллингем опять вздохнул:

— Когда Робин окончил школу, я запретил ему играть в любые карточные игры, даже в мушку. Может, я и в самом деле слишком сильно на него давил.

Эмма молча слушала.

— Меня и самого не так-то легко было обуздать.

Эмма кивнула.

— Но игроков у нас в роду не было, — заявил ее отец.

— Я ненавижу азартные игры, — сказала Эмма.

Беллингем задумался.

— У тебя вроде было какое-то предложение? — спросил он и с надеждой, и с некоторой досадой.

— Я подумала… что, если бы ты вообще перестал с ним говорить о карточной игре, ему некому было бы идти наперекор.

— А как быть, когда он является ко мне со своими долгами?

Но Эмма не успела ответить. Нахмурившись, ее отец продолжал:

— Впрочем, он давно этого не делал. Не знаю, как он выкручивается, он всегда проигрывает больше, чем выигрывает. Игрок он никудышный.

— Скажи ему, что это тебя не касается. Он взрослый человек и должен жить на свои деньги.

— Но он не может!

— Ну и пусть. Может быть, тебе придется выручить его еще раз или два. Но если он не будет слышать постоянных упреков, кто знает, возможно, он научится думать сам за себя.

— Гм, — буркнул ее отец. Но в глазах у него было напряженное раздумье, и Эмма решила, что, пожалуй, этим лучше ограничиться. Толку от дальнейших приставаний не будет.

— Решай сам, как будет лучше, — закончила она. — А если нужна моя помощь, скажи какая.

— Постарайся заполнить его время, — немедленно отозвался Беллингем. — Мальчишка мечтает вращаться в высших кругах. Он с радостью явится на любой бал или вечер. И ему будет некогда играть в карты.

— Это я сделаю, — охотно пообещала Эмма. — Мне даже пришла в голову мысль получше.

«Замечательная идея, — подумала она, — как раз то, что нужно».

Когда Клинтон последовал за ней, она аккуратно расправляла юбку, чтобы бархат не помялся. Лакей затворил за ними дверцу и вскочил на запятки. Лошади тронулись. Карета слегка покачивалась на рессорах, и Эмма взялась за ременную петлю, чтобы сидеть совершенно прямо.

— Эмма, — начал Колин.

— Ты не слышал, что это за пьеса? — с притворным интересом спросила она. — Твоя мать не знает, про что она, кто в ней играет — вообще ничего.

— Я знаю только, что премьера была вчера.

— Что ж, тем интереснее.

— Интереснее? — повторил Колин, всматриваясь ей в лицо.

— А ты разве не считаешь, что незнакомая пьеса интригует больше? — сказала Эмма, глядя в окно. — Конечно, может оказаться, что она никуда не годится. Но зато, если это хорошая пьеса, получаешь удовлетворение от того, что узнал что-то новое.

— Удовлетворение? — повторил Колин, словно слышал это слово впервые.