— Что ж, разумный запрет, — сказала Эмма.

Колин улыбнулся:

— Но как-то ударил мороз, а у самки только что родились малыши. Я боялся, что они умрут от холода.

— И принес их в дом?

— В плотно закрытом ящике. Все было хорошо, пока…

— Пока что?

Колин пожал плечами:

— Пока они не подросли. Самый шустрый из них прогрыз дырку в ящике, и все хорьчата решили, что бегать по стенам гораздо интереснее, чем сидеть в тесном ящике. Однажды утром мама, сев за стол, увидела на своей тарелке маленького хорька.

Эмма расхохоталась.

— Он, наверное, хотел жареного хлеба, — продолжал Колин. — Я их кормил объедками со стола.

— И что же сделала баронесса?

— Что она могла сделать? Дико закричала, опрокинула стул и чайник. Заставила слуг перевернуть дом вверх дном в поисках бедных животных.

— Я ее могу понять.

— К тому времени я уже отловил трех. Еще день-два — и все были бы в клетке.

— Чем ты их подманивал — жареным хлебом? — хихикнула Эмма.

— Они его очень любили, — серьезным тоном сказал Колин, но в глазах у него прятался смех. — Может, Никки и впрямь еще исправится, — признал он, — если Каролина перестанет его баловать.

— Когда у него появится братишка или сестренка… — Эмма остановилась на полуслове, увидев изумление на лице Колина. — Неужели Каролина тебе не сказала? Я и не подозревала, что ты не знаешь.

— Не сказала. Я рад, что вы подружились.

— Она ко мне очень хорошо относится.

— Каролина всегда была славной девчонкой.

— А хорьков она любила?

— Обожала.

Часы на каминной полке пробили три часа.

— Ой, мне надо идти! — воскликнула Эмма. — У меня назначена примерка.

— Твоя протеже находит время шить и для тебя?

Эмма улыбнулась. С тех пор, как она стала появляться в обществе, и светские дамы увидели ее туалеты, на Софи посыпались заказы. Однажды ночью Эмма рассказала Колину про успех француженки.

— Она всегда в моем распоряжении.

— Ну, посмотрим, что у нее на этот раз получится, — сказал Колин вслед Эмме.

Когда его жена вышла, Колин не сразу взялся за бумаги, но некоторое время сидел, откинувшись в кресле. Аромат ее духов еще витал в воздухе. Колин все еще улыбался, вспоминая их веселый разговор.

Он подумал, что в Лондоне реже видит жену, чем в Треваллане. В этом нет ничего удивительного — Эмме, видимо, нравятся светские развлечения. И она с удовольствием доказывает светским сплетникам, что вполне достойна быть баронессой. В ней есть достоинство, изысканность, непринужденность — в общем, все, чего только можно хотеть от жены. И глупо с ностальгией вспоминать ту, другую Эмму — разлохмаченную, промокшую до нитки, цепляющуюся за остатки расползшейся амазонки.

Колин тряхнул головой. Он прекрасно организовал свою жизнь. И должен быть совершенно доволен. Да он и в самом деле совершенно доволен. И хватит об этом. Он решительно наклонился к бумагам.

Когда Эмма вышла в холл, чтобы ехать к Софи, к ней подошел Клинтон.

— Вас дожидается… некий человек, миледи, — сказал он с явным неодобрением в голосе.

— Кто еще? — спросила Эмма, натягивая перчатки, — Я опаздываю на примерку и никого не могу принять.

Клинтон молча протянул ей серебряный поднос, на котором лежала визитная карточка.

Эмма взяла ее в руки и, прочитав имя, стиснула карточку в кулаке.