Шнаубер его ждал, но, когда хозяин квартиры подошел к глазку двери, Фабелю все же пришлось показать свое удостоверение личности и овальный значок сотрудника криминальной полиции. Агенту Лауры на вид можно было дать лет пятьдесят пять. Они был невысок ростом, строен, но вовсе не хрупок. Шнаубер провел Фабеля в стильную гостиную, меблировка которой соответствовала времени строительства дома, но была значительно более комфортабельной, нежели мебель особняка Веры Шиллер в Хаузбрухе. Фабель никогда не знал, как следует себя вести с геями. Он любил думать о себе как о вполне современном человеке, не имеющем ничего против людей с нетрадиционной сексуальной ориентацией, но из за своего лютеранского воспитания чувствовал себя в их обществе крайне неуютно. Этот внутренний провинциализм его всегда раздражал, и это раздражение усилилось, когда он с некоторым удивлением обнаружил, что Хайнц Шнаубер ни внешним видом, ни манерой держаться вовсе не походит на гомосексуалиста. Все его поведение было чисто мужским. Когда Шнаубер заговорил о Лауре, Фабель увидел в его глазах подлинную боль и понял, что этот человек очень любил девушку. Это была почти отеческая любовь.

– Она была моей принцессой, – пояснил Шнаубер, – Я называл ее «моя маленькая несчастная принцесса». По правде говоря, она была для меня как бы дочерью.

– Почему «несчастная»?

– Не сомневаюсь, герр криминальгаупткомиссар, что вам приходилось сталкиваться с нездоровыми, разваливающимися семьями. В ходе вашей работы, естественно. Наркоманы родители, преступники дети, разного рода издевательства над членами семьи и все такое прочее. Но имеются семьи, которые ухитряются скрывать свой крах. В таких семьях все скелеты надежно заперты в шкафах. А при том богатстве и влиянии, которыми располагает семейство фон Клостерштадт, можно позволить себе обзавестись множеством шкафов.

Шнаубер уселся на софу и жестом предложил Фабелю занять большое кожаное кресло с высокой спинкой.

– Я хотел расспросить вас о приеме, – сказал Фабель. – О приеме по случаю дня рождения фрау фон Клостерштадт. Не случилось ли в тот вечер чего то экстраординарного, не было ли каких либо неприятностей? Не могли ли случайно прорваться на прием те, кто не имел приглашения?

– На тех мероприятиях, которые организую я, также как во всех других моих функциях, случайностей, герр Фабель, быть не может, – со смехом произнес Шнаубер, при этом особый упор он сделал на слова «не может». – Нет, нет, – переходя на серьезный тон, продолжил он. – Ничего экстраординарного не произошло, и ничего неприятного не случилось. Все было как обычно. Лед в отношениях Лауры с матерью был предсказуем. А это маленькое дерьмо Губерт как всегда демонстрировал свое высокомерие. Но во всем остальном прием был просто мечта. Мы пригласили кучу американцев из Новой Англии, занимающихся производством одежды для яхтсменов. Они хотели сделать Лауру «лицом» своей фирмы. Нашим друзьям пришлась по вкусу ее аристократическая внешность. – Его лицо обрело еще более печальное выражение, и он продолжил: – Бедная, бедная Лаура; в детстве все ее дни рождения были призваны отвечать великосветским планам ее матушки, а когда она стала взрослой, приемы по случаю дня рождения стали служить площадкой для поиска потенциального клиента. У меня от этого всю душу выворачивало. Но в то же время я, как ее агент, должен был постоянно искать точки приложения ее необыкновенной красоты. – Он посмотрел в глаза Фабеля так, словно хотел убедиться, что тот ему верит. Это почему то было для него крайне важно. – Я старался как мог, чтобы сделать эти приемы чем то большим, нежели костюмированные презентации. Я готовил для нее на день рождения маленькие сюрпризы. Заказывал особые торты и все такое прочее. Мне хотелось, чтобы это был ее праздник, чтобы ей было весело. Одним словом, вы понимаете.