– Прекрасно понимаю, герр Шнаубер, – улыбнулся Фабель и, прежде чем задать очередной вопрос, чуть выждал, чтобы собеседник немного успокоился. – Вы сказали, что у семейства фон Клостерштадт по шкафам рассовано множество скелетов. Что это за скелеты? И какие отношения существовали в семье Лауры?

Шнаубер отошел к бару, налил себе односолодового виски – порция, как заметил Фабель, была не маленькой – и вопросительно взглянул на гостя.

– Спасибо, не надо. Я на службе.

Шнаубер сел и, ополовинив одним большим глотком стакан, спросил:

– Вы видели ее родителей и брата Губерта?

– Да, – ответил Фабель. – Видел.

– Ее папаша – полный болван. Он скуден умом, но зато богат наличностью. Кроме того, этот человек не отличается скромностью. Вот уже лет пятнадцать он трахает всех секретарш города Гамбурга. Что, впрочем, извинительно, стоит лишь взглянуть на его супругу Маргариту.

– А мне она показалась очень привлекательной женщиной, – не скрывая удивления, сказал Фабель. – Когда то была такой же красавицей, как Лаура.

Шнаубер понимающе улыбнулся:

– Иногда или, вернее, почти всегда я благодарю Бога за то, что он создал меня геем. Во первых, это дает мне иммунитет против колдовских чар Маргариты. А вас, герр Фабель, как я вижу, она уже успела околдовать. Но не думайте, что сексуальные эманации, которые она источает, делают ее хорошей партнершей в постели. Всю свою жизнь Маргарита практиковалась в том, чтобы превратить мужчину в импотента, и именно поэтому папаша Лауры искал любую дырку, в которую можно бы было сунуть свой член. – Шнаубер сделал еще один глоток и, опорожнив таким образом стакан, сказал: – Но ненавижу я Маргариту фон Клостерштадт вовсе не поэтому. Я презираю ее за то, как она относилась к Лауре. Некоторые родители, как вы знаете, закрывают свое дитя на замок, держат на голодном пайке и лишают самого необходимого. Маргарита оставила Лауру без любви, близости и без тех многих тысяч нитей, которые связывают мать и дочь.

Фабель ответил на эти слова задумчивым кивком. Все то, что говорил Шнаубер, не имело прямого отношения к следствию, но выпитое виски и пережитое горе дали волю его гневу против смерти девушки, положившей конец ее горестному и несправедливому существованию. Голая комната и вид пустынного неба из окна бассейна начали обретать для него смысл. Шнаубер поднялся, подошел к бару и соорудил себе еще одну порцию. Но прежде чем вернуться на место, он с бутылкой в одной руке и стаканом в другой некоторое время смотрел через окно на Ландштрассе.

– Иногда я ненавижу этот город, – сказал он. – Иногда я испытываю ненависть к себе, как к проклятому северному немцу со всем его занудством и комплексом вины. Чувство вины – это нечто очень, очень страшное. Вы не находите?

– Да, вы правы.

Такое выражение лица, которое сейчас было у Шнаубера, Фабелю за годы службы приходилось видеть не раз. Подобная нервная нерешительность была свойственна тем, кто боролся с искушением выдать какой то секрет. Фабель молчал, позволяя Шнауберу самостоятельно принять решение.

Шнаубер отвернулся от окна и, глядя на Фабеля, произнес:

– Думаю, что вам постоянно приходится с этим встречаться. Как полицейскому, естественно. Готов держать пари, что встречаются люди, которые совершили ужасные преступления – убийство, изнасилование, издевательство над ребенком – и не испытывают при этом никакого чувства вины.

– Да, к сожалению, такие люди есть.

– Больше всего меня выводит из себя то, что без осознания вины не может быть наказания. Старые нацистские мерзавцы, например, не видят в своих действиях ничего плохого, в то время как последующие поколения мучаются чувством вины за события, произошедшие еще до их появления на свет.