Бидермейер уселся напротив Фабеля. Он был один, так как отказался от услуг адвоката. Двое полицейских, заняв место у стены, не сводили глаз с подозреваемого. Бидермейер по прежнему хранил спокойствие, а его лицо светилось дружелюбной и очень располагающей улыбкой. Человек с подобной улыбкой всегда вызывает доверие, и с ним каждый охотно согласился бы поболтать где нибудь у стойки бара. Бидермейер положил на стол руки, словно специально хотел продемонстрировать сковывающее их железо. Показав легким кивком головы на наручники, он сказал:

– Умоляю, герр Фабель. Ведь вы же прекрасно понимаете, что я не представляю ни малейшей угрозы ни вам, ни вашим коллегам. И у меня нет никакого желания скрыться.

Фабель дал сигнал одному из полицейских. Тот подошел к арестанту, снял с него наручники и вернулся на свой пост у стены. Фабель включил диктофон.

– Герр Бидермейер, это вы похитили и убили Паулу Элерс?

– Да.

– Это вы похитили и убили Марту Шмидт?

– Да.

– Это вы убили…

Бидермейер поднял руку и, одарив Фабеля своей добродушной, обезоруживающей улыбкой, сказал:

– Извините, но мне кажется, мы сэкономим массу времени, если вы позволите мне сделать следующее заявление.

Фабель утвердительно кивнул.

– Я, Якоб Гримм, брат Вильгельма Гримма, человек, проникающий в глубины языка и души Германии, забрал жизнь у Паулы Элерс, Марты Шмидт, Ханны Грюнн, Маркуса Шиллера, Бернда Унгерера, Лауры фон Клостерштадт, шлюхи по имени Лина – простите, но ее фамилии я не знаю – и татуировщика Макса Бартманна. Я убил их всех. Должен признаться, что каждая из этих смертей доставила мне наслаждение. Я добровольно признаюсь в убийствах, но в то же время заявляю, что я ни в чем не виновен. Их жизни совершенно несущественны. Имеет значение лишь то, как он или она умерли… а также те универсальные, вневременные истины, которые они провозгласили своей смертью. При жизни эти люди были бесполезны. Убив их, я придал им вселенскую ценность.

– Герр Бидермейер, прошу вас для протокола… Мы не можем принять признание, сделанное под именем, которое отличается от действительного.

– Но я сообщил вам мое настоящее имя. Я назвал имя своей души, а не ту фикцию, которая записана в моем удостоверении личности. – Бидермейер вздохнул и, улыбнувшись так, словно уступал капризу ребенка, сказал: – Ну что же, если это сделает вас более счастливым, то можно сказать и так: я брат Гримм, известный вам под именем Франц Бидермейер, признаюсь в убийстве всех этих людей.

– Пользовались ли вы при совершении убийств чьей либо помощью?

– Ну конечно! Естественно.

– Кто вам помогал?

– Мой брат… Кто же еще?

– Но у вас нет брата, герр Бидермейер, – сказала Мария. – Вы были единственным ребенком.

– Но у меня есть брат. – Выражение дружелюбия на лице Бидермейера в первый раз за все время стало угрожающим. В нем появилось нечто хищное. – Без своего брата я – ничто. А без меня ничто он. Мы дополняем друг друга.

– Кто ваш брат?

К Бидермейеру вернулась его снисходительная улыбка.

– Вы его, бесспорно, знаете. Вы с ним уже встречались.

Фабель всем своим видом выразил непонимание.

– Вы знаете моего брата Вильгельма Гримма под именем Герхард Вайс.

– Вайс? – переспросила Мария из за спины Фабеля. – Вы хотите сказать, что писатель Герхард Вайс был сообщником ваших преступлений?

– Начнем с того, что никаких преступлений вообще не было. Это были творческие, созидательные акты; в них не имелось ничего разрушительного. Все эти действа являлись воплощением истин, уходящих корнями в глубь веков.