|
Лилли управляла его домом уже больше года, и он полагал, что это, очевидно, произошло постепенно. Она была скромнейшей, державшейся в тени женщиной, и, тем не менее, он всегда чувствовал ее присутствие. Возможно, причиной этого был слабый, но специфический запах французского одеколона, или, может быть, свежие пармские фиалки, приколотые у ее плеча, или же, с ощущением вины думал он, шуршание ее нижней юбки из тафты, надетой под платье, достигавшее его ушей, когда она ходила по дому. И он, никогда раньше не обращавший внимания на дамские туалеты, теперь мог подробно описать ее одежду.
Разумеется, платья ее были вполне скромными, с воротничками, доходившими до шеи, с длинными облегающими рукавами, но мужчина не мог не замечать, как сама их простота восхитительно подчеркивает ее стройную фигуру и как богатая расцветка тканей оттеняет кремовый тон ее кожи и румянец щек, сравнимый с цветом лепестков дикой розы. И он не мог отрицать, что она была очаровательна с блестящими черными волосами, собранными на затылке в пучок, подчеркивающий чистоту ее профиля и классическую линию длинной шеи. – Она прелестна! – громко воскликнул он, поднимаясь вверх по улице и не замечая улыбок оглянувшихся на него прохожих. Лилли была образцом для всех служанок: тихая и скромная, она отлично делала свое дело, и его захламленный старый дом, казалось, вернулся к жизни в ее тонких белых руках. Он знал, что теперь в доме служит меньше прислуги, что содержание его стало обходиться дешевле, чем когда-либо, и видел, что весь он при этом светился, блестел, сиял чистотой. Ему подавали именно ту еду, которую он больше всего любил – простую, но вкусную. Каждый вечер его домашние бархатная куртка и туфли с вышитыми на них монограммами в полной готовности ждали его возвращения из университета, а горничная спешила наверх, чтобы приготовить для него ванну. На столике в библиотеке всегда стоял графин его любимой сухой мамзанильи, а лучше всего было то, что Лилли всегда встречала его, когда он возвращался домой. Джон Адамс резво взбежал на холм. Он гордился тем, что всегда смотрел правде в лицо, и теперь был вынужден признать, что причиной того, что он сейчас спешит, было именно то, что она ожидает его возвращения. Лилли, должно быть, слышала его шаги, так как открыла дверь прежде, чем он ступил на верхнюю ступеньку крыльца. – Добрый вечер, сэр, – встретила она его скромной улыбкой. – Как восхитительно выглядит сегодня дом! – порывисто воскликнул он. – И все благодаря вам, Лилли. – Благодарю вас, господин Адамс, – ответила она, скромно опуская глаза. – Вы очень добры. Молоденькая горничная, присев перед хозяином в реверансе, быстро поднялась по лестнице, чтобы приготовить ему ванну, и, прежде чем Джон Адамс успел подумать, у него стремительно вырвалось: – Не угодно ли вам вечером присоединиться ко мне за стаканом шерри, Лилли? Я… мне нужно кое о чем с вами поговорить. Лилли колебалась. В какой-то мучительный момент она была готова отказаться от приглашения. Но потом ответила: – Разумеется, сэр. Для меня это большая честь. – Тогда через полчаса, – быстро сказал он – в библиотеке. Он поднялся по лестнице, как мальчишка, шагая через две ступеньки, а на площадке обернулся, чтобы взглянуть на Лилли. Она, улыбаясь, смотрела на него, и, улыбнувшись в ответ, он взлетел по верхнему пролету лестницы. Зрелый пятидесятилетний профессор, он чувствовал себя в тот вечер почти мальчишкой. Спустя двадцать минут Адамс, приняв ванну, сменил одежду и теперь уже шагал взад и вперед по библиотеке. – Вот и вы! – облегченно воскликнул он, когда одновременно с боем часов, возвестивших половину очередного часа, в дверь постучала Лилли. Она подошла к нему, шурша голубой шелковой юбкой, и у него вырвался счастливый вздох. |
