|
Он заказал еще капуччино и стал наблюдать за тем, как приходят и уходят посетители. В «Матиссе», кроме него, все поголовно курили — казалось, будто это непременное условие для всякого, сюда входящего. Официантки и прочий персонал курили в перерывах, а каждый посетитель, стар и млад, мужчины и женщины, усердно следовали их примеру, как будто нарочно использовали это место для того, чтобы накуриться всласть, а в остальное время не курили вовсе. Лоример огляделся вокруг, разглядывая персонажей, сидевших в разных уголках просторного и мрачноватого прямоугольного зала. Пара средних лет (стиль: восточноевропейские интеллектуалы), мужчина невероятно похож на Бертольта Брехта, оба в очках, оба в темных непромокаемых куртках на молнии. За другим столиком — четверо чахоточных хиппи: трое длинноволосых мужчин с жидкими бородками и девушка, явившаяся сама по себе, увешанная бусами, с татуировкой-цветком на горле. В одной из боковых кабинок сидела непременная парочка пропащих-заблудших — две девицы с белыми как мел лицами, одетые в черное, переговаривавшиеся яростным шепотом: слишком юные, в беде, лакомая добыча для сутенеров. А позади них курил крошечную трубку мужчина, смахивавший на члена Интернациональной бригады в годы гражданской войны в Испании, — со спутанными волосами, в огромных грязных башмаках, небритый, в рубашке без воротничка и мешковатом вельветовом костюме. У стойки курили и расплачивались две неестественно высокие девушки. Безгрудые, безбедрые, с лебедиными шеями и маленькими головками: модели, предположил Лоример. Должно быть, где-то поблизости модельное агентство — они вплывали и выплывали из «Матисса» целый день, эти долговязые странноватые барышни, не то чтобы красивые, а просто совершенно иначе сложенные, чем все остальные женщины в мире. Вдруг начинало казаться, что в продымленный зал «Матисса» проникает человеческая жизнь во всей ее пестроте; если долго здесь сидеть, то можно увидеть кого угодно — любой человеческий тип, любое порождение генофонда, бедняка и богача, сияющего счастьем и убитого горем. В этом и состояла, по мнению Лоримера, особенная изюминка данного заведения, его странная и стойкая притягательность. Ведь даже он сам, честно говоря, порой может стать объектом подобного праздного созерцания: а это что за тихий молодой человек в костюме в тонкую полоску? Кто он — журналист из популярного еженедельника? Адвокат? Дилер на рынке евробондов? — с его одеждой из химчистки и кипой свежей прессы.
* * * — Может, выпьем чего-нибудь сегодня вечером? — предложил Торквил, приоткрыв дверь в кабинет Лоримера. Потом зашел внутрь с видом праздного гуляки, зачем-то дотронулся до рамы (Пауль Клее), оставив картину висеть чуть криво, потрогал листья цветов в горшках, побарабанил по плоской крышке ноутбука. — Отличная мысль, — отозвался Лоример без особого энтузиазма. — А где все? — спросил Торквил. — Не видел вас бог знает сколько. Ну и компания — кто в лес, кто по дрова. — У нас каждый занят чем-то своим, — стал объяснять Лоример. — У всех разные дела. Димфна сейчас в Дубае, Шейн — в Эксетере, Иан — в Глазго… — Сдается мне, нашей Димфне я совсем не нравлюсь, — вставил Торквил и ухмыльнулся. — Придется мне как-нибудь нести этот крест. А ты что делаешь? — Да так, улаживаю кое-что, — ответил Лоример уклончиво: Хогг был категорически против того, чтобы подчиненные обсуждали между собой поручения. — Мне тут Хогг дал закончить это дельце Дьюпри. Там, кажется, все ясно. Одна бумажная работа. — Еще бы — теперь-то он мертв. — Повесился, да? — Такое случается. Люди думают, что их мир разрушен, — ну, и… — Он решил переменить тему. |
