Я стал делать глубокие вдохи, а комната и все, что внутри, стала совершенно белой — все желтые оттенки исчезли, а затем вдруг все замерцало и стало переливаться электрическими желчно-зеленоватыми тонами.

— Боже мой, — тихо сказала Джойс. — О-го-го.

— Фантастика, правда? — воскликнул Синбад.

Я слышал, как у меня кровь отливает от головы — со страшным пенящимся шумом, будто вода, устремляющаяся в узкую воронку. Джойс дрожащими пальцами дотянулась до меня через стол и крепко вцепилась в мою руку. Джанко встала и раскачивалась, стоя посреди комнаты, словно на палубе одной из своих рыбацких лодок. А потом мне показалось, что Шона пролилась — будто расплавившись или сделавшись бескостной — со стула и превратилась на полу в тугой шар-эмбрион. Она громко плакала от безысходного отчаяния.

— Блеск, — высказался Синбад. — Красота!

У меня же перед глазами зеленый цвет уступил место межзвездной синеве и черноте, а еще я замечал, как на стенах и потолке кухни проступают какие-то грибообразные очертания.

— Мне надо выбраться отсюда, пока я не умер, — сказал я Джойс спокойно и рассудительно. — Я иду в прихожую.

— Пожалуйста, возьми и меня с собой, — попросила она. — Пожалуйста, не бросай меня здесь.

Мы вышли и покинули остальных — Шону, Джанко, Лахлана и Синбада. Теперь Синбад смеялся, закрыв глаза и выпятив слюнявые губы; руки его теребили ширинку.

На улице нам стало получше: холод, резкий свет уличных фонарей помогли нам успокоиться. Обнявшись, мы минут десять ждали автобуса, почти не разговаривая, тесно прижавшись друг к другу, как влюбленные перед разлукой. Я чувствовал себя расчлененным, придушенным; цвета продолжали меняться, пропадать, блекнуть, вновь становились ярче, но я как-то держался. Джойс, по-видимому, совсем ушла в себя и только тихонько издавала какие-то кошачьи, мяукающие звуки. Когда подошел автобус, все звуки будто вырубились, и больше я ничего не слышал — ни Джойс, ни гуденья мотора, ни шипенья сжатого воздуха, когда открывались двери, ни ветра, гнувшего деревья. Будто во всем мире воцарились полнейший покой и тишина.

Книга преображения

Лоример был вынужден признать: в неряшливой и угрюмой девице, открывшей ему дверь офиса «Ди-Дабл-Ю Менеджмент лимитед» на Шарлотт-стрит, было все-таки что-то привлекательное. Может, все дело в ее крайней молодости (на вид лет восемнадцать-девятнадцать), а может, в ее коротко стриженных волосах, нарочно неравномерно осветленных перекисью водорода; или, может, в облегающей футболке с набивным узором из леопардовых пятен, или в трех медных кольцах, пронзивших левую бровь, — или все объяснялось тем, что она курила и жевала резинку одновременно? Как бы то ни было, от нее исходило некое дешевое, преходящее обаяние, которое ненадолго взволновало Лоримера, как, впрочем, и сочетание затаенной агрессии со смертельной усталостью. Сейчас они вступят в долгую перепалку, почувствовал он; здесь подействует только ответная агрессия — всякий политес и обходительность только помешают.

— Вам кого? — спросила девушка.

— Энрико Мерфи. — Лоример придал своему выговору некоторую городскую гнусавость.