– Неужто земляк? – восхитился дед. – То‑то гляжу, говор знакомый! Вологодский я, сынок, вологодский! Сын у меня непутевый – зря я его ведовству‑то учил! – нашел себе невесту, оболтус, леший знает где, да и уехал сюда, к ней. А я, вот, помер да и думаю: надо бы посмотреть, как младшой живет – при жизни‑то не сподобился! Посмотрел, а тут все чисто не ладно! Нет настоящего хозяина в доме – молодые все в делах, внуки без присмотра растут. Негоже так! Вот и прижился. Что мне эти высшие сферы? Хлопотно больно. Не по мне…

– Значит, в домовые пошел? – весело поинтересовался я. – Поесть‑то хоть дают?

– А зачем мне еда‑то, неживому, – усмехнулся дед в от­вет. – Суеверия все это! Лишь бы лад в семье был, о том стараюсь – чтоб у хозяйки ничего не пригорало слежу, меньшому сны толковые по ночам подсовываю… еще чего по мелочи… хватает дел‑то… а и заболтал я, наверное, тебя, небось, спешишь куда?

И таким домашним показался мне этот дед, что выложил я ему все как на блюдечке. Никого к себе не подпускал, от Андрея отпинывался, а тут как прорвало.

– Тяжко тебе… – сочувственно покивал головой дед, дождавшись окончания рассказа. – Тока не всегда, сынок, впереди войска‑то сильнейшие идут… Бывает, что и те, кто в строй первым встал. Другое помнить надо: не сам за себя – люди за тобой. Не осрамись, сынок! Землю нашу не осрами!

Черт бы побрал этого деда с его великоросскими принципами – до печенок пробрал и слезу вышиб!

– На Руси сейчас другие порядки – правозащитники все больше о приоритете личности перед обществом кричат, – зло заметил я и, видя его непонимание, пояснил: – «Своя рубашка к телу ближе», если попросту.

– Не про тебя сказано! – Дед аж сплюнул от досады. – Люди всякие бывают, да не на каждого равняться надо! Тех, кто за кус пожирней из подворотни гавкать любит, всегда немало было! У каждого своя стезя. Тока о шкурных интересах думать – много ли чести? Меньшой‑от тоже счастья искать поехал, а дома, на Вологодчине, земля бурьяном зарастает…

Дедок пригорюнился и умолк. Я поднялся, но не смог уйти просто так, не сказав ничего напоследок.

– Спасибо вам, – произнес я негромко, – не стану хвастать, но нет на моем пути окольных троп, и назад ходу нет. Выбор тяжело дался, но что могу – сделаю.

– А большего ни от кого и требовать нельзя, – поднял дед просветлевшие глаза, – иди, пора тебе, может, свидимся еще!

Я помахал рукой и взвился в небо. Нет, каков дед! Вроде ничего нового не сообщил, а насколько легче стало! Мне бы такого домового!

Я носился над городом, впитывая потоки тепла, струящиеся от вечернего солнца и нагревшихся задень черепичных крыш, пока рядом со мной не раздался тихий звон колокольчика.

– Ужин подан, – сообщил невозмутимый голос дворецкого. Пришлось возвращаться.

В столовой я появился по‑настоящему отдохнувшим. Эвелина выглядела просто восхитительно. Глубокое декольте украшенного тончайшими кружевами платья почти не скрывало нежную грудь. Само платье цвета морской волны приятно подчеркивало изумрудную зелень хозяйкиных глаз, а покрой его не давал остаться без внимания стройной талии и манящей округлости бедер. Неудивительно, что серьезный разговор увял, едва начавшись. Обсуждать предстоящие подвиги мне уже изрядно надоело, и я принялся развлекать даму анекдотами и забавными историями из жизни родного мира. К концу ужина Эвелина раскраснелась и заливисто хохотала, к великому, но молчаливому неодобрению дворецкого.

– Пусть будут танцы! – выкрикнула она в пространство, когда с едой было покончено, и хлопнула в ладоши.

– Дамы и господа – белый танец! – произнес в ответ бархатный баритон невидимого капельмейстера, и зазвучал вальс.