– Что ж, посмотрим, как сложится на следующий год. А пока я отправлюсь во временную командировку, буду часто ездить туда-обратно. А вы приедете на каникулы.

Управление алжирских железных дорог хорошо встретило нового заместителя директора, даже если никто из руководства не знал, для чего тот прибыл в эту нестабильную страну. Ему выделили виллу Мимоз, пустовавшую около года, чьи стены скрывались под разросшейся бугенвиллеей, с потрясающим видом на бухту и пышные пальмы, а также предоставили служебный серый «Пежо-203», но от шофера Даниэль отказался. Он должен был подготовить план переброски ведомства во Францию, который включает эвакуацию технического и административного персонала, алжирских железнодорожников, часто харки, следивших за состоянием путей, а также вывоз складов и оборудования. Председатель без особой радости приветствовал Даниэля – он думал, не прочат ли этого молодого человека на его место, ему сообщили, что он должен предоставить новому сотруднику полную свободу действий и передвижения, поскольку тот подчиняется только Парижу.

И Даниэль исчез. Его редко видели за письменным столом, он не ходил на совещания, уклонялся от приглашений на обед или ужин с коллегами, изредка проводил встречи с сотрудниками и профсоюзом, чтобы успокоить их относительно будущего, объяснить, что они – члены большой семьи железнодорожников и их преданность ФЖД позволит найти работу во Франции.

Если только не…

И все понимали, что это означает. Никто не знал, как Даниэль проводит свои дни, он никогда не пользовался услугами мадам Арман, секретарши председателя, приставленной к нему, чтобы печатать письма и вести ежедневник, до сих пор безнадежно девственный. Он появлялся по вечерам, когда все уже разошлись, часами разговаривал по телефону с домом и сам печатал на машинке.

Даниэлю скоро исполнялось тридцать три года. С большим запозданием он открыл для себя свободу или то, что казалось ею: иллюзию свободы. Я никогда не был так счастлив, думал он всякий раз, ловя такси до аэропорта Ле-Бурже, где предъявлял администратору пропуск. Затем садился в самолет, путешествовал без багажа, никогда не сообщал Мари о своих отъездах, его жизнь – хождение по канату, день в Париже, другой – в Алжире, где он никого не знает, он мог часами бродить по этому неспешному городу с крутыми улицами и переполненными террасами, откуда война казалась такой далекой, а люди – такими беззаботными. Казалось бы, не страна, а мечта, но время от времени в горах раздавался взрыв. И по городу разносился вой карет «скорой помощи».

Даниэль часто ужинал в одном из ресторанов, адреса которых дал ему Янсен; там он встречал товарищей по Сен-Сиру. Многие отворачивались, словно имели дело с дезертиром или, того хуже, с трусом, который уволился из армии, чтобы не сдохнуть в Индокитае. Обычно он ел в одиночестве, читая газету, иногда его приглашали за свой столик, пытаясь разговорить и понять, что он здесь делает. Даниэль улыбался, спокойно отвечал, Служу по мере сил.

Мало сказать, что Франция разделилась. Непреодолимая пропасть пролегла между метрополией, которая шла за генералом де Голлем (а тот был решительно настроен избавиться от алжирской обузы и покончить с колониями), и теми, кто отчаянно желал, чтобы Алжир остался французским. Проблема заключалась в том, что на поле боя французская армия побеждала и почти уничтожила алжирскую, пусть даже используя грязные методы. Офицеры не могли смириться с тем, что им придется бежать, словно они проиграли войну, оставить землю, которую они поклялись сохранить французской, а главное, бросить около миллиона французов. Когда в январе шестьдесят первого референдум о самоопределении был поддержан подавляющим числом голосов, все поняли, что время пошло. Большинство старших офицеров склонялись к мятежу, считая, что де Голль использовал их, чтобы прийти к власти, а потом предал.