– Какой кошмар, я просто не верю, – сказал Даниэль.

Назавтра Даниэль позвонил отцу из кабинета, и ему пришлось пять раз перезванивать, прежде чем удалось с ним поговорить.

– Это правда, что французское правительство решило бросить харки?

– Кто тебе сказал?

– Не важно кто – так правда или нет? Что для них планируется?

– Абсолютно ничего, помочь им не получится, это технически невозможно, пусть сами разбираются со своими.

– Но они солдаты французской армии! ФНО их перережет.

– Ничего не могу поделать, это решаю не я.

– Как вы можете настолько отрекаться от себя и нарушать слово? Вы нас позорите! Вы отвратительны, вы хуже мятежников, они хотя бы сражаются за идею, а ты, твой генерал и твое правительство – подонки. Я немедленно ухожу в отставку, не хочу быть соучастником этого геноцида!

Даниэль бросил трубку, дрожа от гнева. Он выскочил из кабинета, твердо решив, что ноги его там больше не будет, но, дойдя до конца коридора, одумался: а вдруг позвонит Арлена? Нужно дождаться ее звонка.

Перед банками постоянно толклись очереди, клиенты осаждали отделения, стремясь до независимости снять вклады, но выдавали не больше тысячи франков в день на человека, кассиры без устали твердили одно и то же, Не паникуйте; когда прибудете во Францию, ваш счет останется при вас, вы ничего не потеряете.

Делейн выздоравливал медленно, каждый вечер к нему приходил полноватый мужчина лет пятидесяти с бритым черепом, чтобы сделать перевязку и укол, а заодно нашептать на ухо новости, но, сталкиваясь с Даниэлем, не говорил ему ни слова. К концу недели бок у Делейна уже не болел, рана затянулась, он собирался в Оран – встретиться с людьми, которые едут в Марокко тем же путем, что и он. В четверг вечером он собрал вещи в спортивную сумку, побрился, поблагодарил Даниэля за помощь, Без тебя я бы не справился. Увидимся в более спокойное время, береги себя. Лысый мужчина спустился с крыльца, оглядел пустынные окрестности, дал сигнал на выход, Даниэль хотел их проводить, но лысый впервые обратился к нему, А вы оставайтесь здесь. Даниэль наблюдал, как тот открывает калитку, смотрит по сторонам. Вместе с Делейном лысый повернул налево, остановился у «пежо», чтобы отпереть дверцу, наклонился – что-то мешало повернуть ключ. Делейн держался чуть позади. Внезапно из-за припаркованной машины появились двое в штатском с полицейскими повязками на рукавах и наставили на них автоматические пистолеты, в ту же секунду из соседнего сада выскочили еще четверо, обездвижили Делейна и лысого, подлетело несколько полицейских машин, и задержанных грубо сковали наручниками, Даниэль подбежал к ним, но полицейский закричал, Назад! Лысый сел в первую машину, Делейн бросил пристальный взгляд на Даниэля, Ну ты и сволочь! Его втолкнули во вторую машину. Оба автомобиля исчезли так же быстро, как и появились. Даниэль остался стоять посреди улицы, глядя им вслед, Я тут ни при чем!

Дни, предшествующие первому июля, роковому дню референдума, ознаменовали конец алжирской мечты, которая казалась вечной. Внезапно началось паническое бегство. Смельчаки, поклявшиеся умереть на месте с оружием в руках, передумали и оказались в сложнейшей ситуации. Чемоданы, набитые самым важным и необходимым, не помещались в багажник, да и на крышу тоже, свертки и коробки валялись на проезжей части вместе с бесполезной мебелью, посудой, безделушками, тюками одежды – любопытно, что все эти вещи так и остались на улице, словно эфемерный музей деколонизации, ибо воры исчезли и тоже старались спасти свою шкуру. Самые ловкие торговались за авиабилеты, готовые платить состояние, чтобы поскорее улететь, но самолеты были забиты под завязку, тысячи человек толпились в аэропорту Мезон-Бланш и покорно ждали, не объявят ли дополнительные рейсы, но рейсов не объявляли, брошенные автомобили стояли на парковке с открытыми дверцами и ключами зажигания на приборной доске.