|
В порту Алжира дело обстояло еще хуже – там, жарясь под беспощадным июньским солнцем, собралось тысяч тридцать человек с бабушками, детьми и двумя чемоданами – всем, что у них осталось, – в сомнительных санитарных условиях, но с надеждой втиснуться на борт переполненного корабля до Марселя. Десантники обеспечивали подобие порядка и раздавали сэндвичи оголодавшей толпе. Обратный отсчет начался, их жизнь вот-вот рухнет, и никто их не спасет, и все они знали, что в день независимости лучше оказаться подальше отсюда, ибо Алжир больше не будет французским департаментом, а станет враждебной страной. Они были искренне убеждены, что от невидимого доселе врага милости ждать не придется – не будет ни братания, ни примирения, их заставят дорого заплатить за сто тридцать лет лишений, ненависти и унижения. Никто не хотел, чтобы ему перерезали горло. Время от времени откуда-то – то ли с холмов, то ли с соседней улицы – доносилась очередь из автоматического пистолета, напоминая, что удирать надо поскорее, иначе придется очень несладко. Наступил конец, остались только проигравшие. Где же они, те, кто хотел спасти нас и сделать эту страну навеки французской, но вместо этого погрузил нас в ужасающий хаос?
Мы совсем одни.
У сотрудников штаб-квартиры алжирских железных дорог было много вопросов к заместителю директора, который явился за полгода до дня независимости и занял невнятную должность, причем никто, включая всеведущую мадам Арман, не понимал, с какой стати ему выделили огромный кабинет, смежный с кабинетом гендира; но поскольку Даниэль со всеми здоровался, в отличие от других директоров, все к нему привыкли. А позже эту компанию, как и все другие, поразила странная эпидемия, неизлечимая болезнь. В одно прекрасное утро госпожа такая-то не явилась на службу, а когда навели справки, выяснилось, что она со всем семейством села на пароход, никого не предупредив, как и сотрудники соседних отделов, этажом ниже или этажом выше, кабинеты пустели один за другим, все дружно скрывали грядущий отъезд из страха, что им помешают или накажут, обет молчания царил везде, даже среди коллег, которые двадцать лет проработали вместе, знали детей друг друга и делились всем на свете. Уезжали, не уволившись, не требуя расчета, оставляя все вещи и фотографии на столе. А назавтра исчезал еще один и еще, железные дороги неумолимо теряли персонал. В депо ситуация была еще хуже, железнодорожники, контролеры и механики молча испарялись. Однажды их не оказывалось на месте, и дома тоже. Улетучились. И некем было их заменить. Первыми исчезли пенсионеры, мирно гревшиеся на солнышке и всегда готовые прийти на помощь бывшим коллегам, а ведь поезда до крайности уязвимы и требуют бережного отношения. Когда железнодорожники прекращают работу, локомотивы останавливаются. В начале мая не работала уже треть линий, к июню – половина. А пассажиры с величайшим трудом получали информацию на станциях, потому что сбежали начальники вокзалов и никто ничего не мог объяснить. Как ни парадоксально, Даниэль оставался последним директором на посту, и все задавались одним и тем же тревожным вопросом, Куда мы катимся? Даниэль ждал звонка Арлены, он не знал, где она сейчас. Где-то на базе в Сахаре. И он не мог с нею связаться. В одном он был уверен: отныне жизнь без нее невозможна, пусть даже она ничего не обещала и ответила уклончиво, когда он сделал предложение. Но что важно? Важно, что она не сказала «нет». Он прекрасно знал, почему Арлена не спешит с решением: ей нужна предельная ясность. Он должен обрести свободу, вернуться в Париж, открыть правду Мари, найти лучший вариант для будущего. Деньги не проблема, и он оставит ей опеку над Тома. Чего еще она может потребовать? Их супружеская жизнь закончилась уже давно, Даниэль надеялся, что расставание пройдет гладко. Почему должно быть иначе?
Референдум – чистая формальность, почти сто процентов проголосовали за независимость, и результат был зафиксирован пятого июля. |
