– Она работает портнихой на студиях в Булони, там снимают без передышки, хотя постоянно включается тревога, потому что англичане бомбят заводы «Рено», но я у нее спрошу, она очень устала вставать ни свет ни заря, чтобы туда добраться, и возвращаться на последнем поезде метро. Я потом тебе скажу.

Арлена вышла из лицея с ранцем в руке и быстро зашагала; почувствовав, что за ней кто-то идет, обернулась и увидела Даниэля, Неохота сегодня заниматься.

– Ну и зря.

– Ты не хочешь, чтобы нас видели вместе?

– Думай как знаешь.

Даниэль нерешительно постоял перед Арленой, опустив голову, и сделал глубокий вдох, Ты меня не так поняла, совсем не так… Если я тебе открою один секрет, ты поклянешься, что никому не расскажешь? Ни Тома, ни Мари?

– Смотри, девчонки не умеют держать язык за зубами.

Даниэль огляделся – последние лицеисты уже исчезли из окрестностей школы, Идем.

В этот час сквер аббатства был пуст, только молодая женщина успокаивала плачущего ребенка. Они уселись на скамейку. Арлена посмотрела на Даниэля, тот уставился в пустоту, Я должен тебе это сказать. Ты-то поймешь. Ведь мы одновременно потеряли отцов. Твой погиб под Стоном, мой – через несколько дней у Дюнкерка… Но он не утонул, как мы думали, и его не похоронили в братской могиле, как мы боялись, – он был тяжело ранен, его подобрали и эвакуировали в Англию, где он вылечился и присоединился к «Свободной Франции». Целый год мы жили в бесконечном трауре, но однажды днем мама читала в шезлонге свой гороскоп: «Ваша жизнь полностью переменится, и вы начнете ее заново…» – и тут услышала за спиной шум, из зарослей бирючины вылез призрак отца, и с мамой чуть не случился сердечный приступ. Вообще-то, ему нельзя было у нас появляться, он сильно рисковал, но решил, что можно и нарушить правила, чтобы утешить жену. Один раз. И был прав, потому что она очень страдала, впала в депрессию, и я не знал, как ей помочь, но когда она его увидела, к ней вернулась прежняя улыбка. Они долго спорили, сказать ли мне правду, и пришли к выводу, что я достаточно взрослый, чтобы не выдать отца. Ради нашей безопасности мы должны молчать. Я сам отца не видел. Время от времени он передает нам весточки. Кто-то опускает в ящик письмо с несколькими словами надежды: «Я думаю о вас и люблю. До скорой встречи». Прочитав, мы его сжигаем. Именно поэтому мы делаем вид, будто мы сторонники Петена. Чтобы отвести подозрения. Защищаемся, как можем. Могу представить, как тяжело тебе далась гибель отца, понимаю твои сомнения и неуверенность и поэтому знаю, что ты меня не предашь. Мне плевать, что думают другие, они не в счет, но ты – особенная.

* * *

Это были странные, причудливые дни – бурлящая смесь нескончаемой войны и призрачного мира, неподалеку рыщет смерть, готовая унести первого попавшегося, и жизнь, которая дерзко пробивается на поверхность, словно смеясь над ужасом. Накануне генерал де Голль прошел по Елисейским Полям среди ликующей толпы, в то время как фашисты-полицейские стреляли с крыш по народу. Ночью сто десять немецких бомбардировщиков, вылетевших из Бельгии и с аэродрома в Бурже, сбросили бомбы, в том числе фосфорные, на столицу и пригороды, разрушив тысячи домов и убив около двухсот человек, и много дней мрачная вереница из десятков поездов везла пленников из Парижа и окрестностей в лагеря.

Однако в это воскресенье, двадцать седьмого августа 1944 года, берега Марны наводнили рыбаки с удочками, счастливые семьи устроили пикники под сияющим солнцем, сотни купальщиков плескались в воде среди каноэ, водных велосипедов и весел. Четверка из Сен-Мора прогуливалась по набережным. Впервые они видели ресторанчики открытыми.

Ровно в два произошло долгожданное событие: распахнул свои двери «Конвер», закрытый четыре с лишним года, – после капитуляции балы были запрещены.