Иванов надел на руку убитого барсетку с паспортом Максима, плеснул в салон два-три литра бензина и махнул рукой.

– Иди, Стас, к машине… Я сам зажгу.

Бессонная ночь и нервные заморочки выбили их из колеи. До того места, куда они направлялись, было три часа хода, но ноги упорно не хотели идти вперед. Иванов скомандовал:

– Привал! До восьми вечера спим, а к полудню будем дома.

– И что это за дом?

– Очень для нас подходящий дом. Это, Стас, сторожка смотрителя шлюза… Очень уютное место. За сто метров все колючей проволокой огорожено… «Нива» старенькая в гараже. Моторка своя… Шлюз, правда, уже двадцать лет не работает, но должность такая осталась. Со служебной площадью и зарплатой в двадцать баксов… И еще, Стас, не называй меня больше Ивановым. Я теперь Гуркин Илья Ильич… Понятно, что я такой же Гуркин, как ты Силаев, но по документам так, а значит, так оно и есть… Зови меня просто Ильич.

Они нарезали охапки осоки у реки, постелили под кустами и завалились спать под стрекот кузнечиков и веселый гул шмелей.

Дом стоял на узкой полоске земли между собственно шлюзом и Москвой-рекой. До ближайшей деревни было три километра, но ее жители сюда не ходили. По весне все вокруг заливало водой и домик смотрителя оказывался на островке.

Когда вода спадала, то на огромном пространстве вокруг шлюза оставалось множество болотистых озер с зарослями осоки и кое-где ивы. Подхода к реке не было и рыбаки это место не жаловали.

Зато на островке вокруг сторожки речной откос зарос огромными деревьями и обещал удачную рыбалку. Но все это за двумя рядами колючей проволоки, которыми тридцать-сорок лет назад огородили «стратегический объект».

Первые осенние месяцы охрана шлюза провела в трудах праведных. Они готовились к зиме. Пилили и кололи заваленные ураганом березы, закупали ящиками продукты, совершая рейды на моторке или в сухую погоду на старенькой «Ниве».

Максим отпустил усы и стал почти неотличим от фотографии в паспорте, где значилось: Силаев Станислав Петрович, уроженец города Керчь.

У Стаса в сторожке оставался чемоданчик с архивом: документы, фотографии, письма. Всматриваясь и вчитываясь во все это, Максим начинал считать жизнь незнакомого ему человека своей жизнью. С ним случилось нормальное раздвоение личности. Он очень жалел парня, сгоревшего в «девятке» и часто ловил себя на мысли, что думает о погибшем как о Максиме Жукове, а жалеет его он, Стас Силаев.

Но Гуркин не мог проникнуть в душу нового Стаса и понять, что тот не просто вошел в роль и сжился с персонажем, а полностью перевоплотился в него без всякой системы Станиславского. Кроме того, мудрый Ильич понимал, что, сверяя документы, менты будут смотреть на фото, а не на внутренний мир. Поэтому он часто ворчал:

– Похоже, но не одно и то же… Ты, Стас, сильно изменился за последний месяц. Надо бы тебя чуток подправить. Уши немного оттопырить, скулы выделить… Нос нормальный, но когда сбоку смотришь, горбинки не хватает…

Это оказалось не ворчание ленивого смотрителя шлюза, а размышления человека дела.

Через неделю Ильич отвез Стаса в Коломну и на неделю сдал его в маленькую частную и практически подпольную клинику. За все время Стас в этом заведении видел лишь главного, возможно, единственного врача и одну медсестру. Скорее, медтетю.

Врач оказался весельчаком и из его трепа Стас понял, что секретность клиники вынужденная:

– Вы, дорогой мой, у меня первый мужчина за последние два года. Обычно я удовлетворяю дам. Почти вся местная элита женского пола через меня прошла.