И Алберта заговорила. Рассказала ему, как ей полагается дышать, и Лоренс постарался направлять ее усилия.

Когда боль становилась совершенно невыносимой, он массировал ей спину. Когда ее волосы увлажнились и стали липнуть к щекам, он попросил принести кубики льда и стал вкладывать их ей в рот.

Проклятье, думал он, чувствуя, что не годится для подобной задачи. Родовые муки становились все тяжелее, все чаще.

— Мне хочется тужиться, — проговорила Алберта, с трудом дыша.

— Еще рано, — ответил доктор и многозначительно посмотрел на Лоренса.

Тот кивнул, повернулся к Алберте и предложил:

— Давай поговорим о другом. Я рассказывал тебе, как однажды в школу вызвали Монтегю только из-за того, что я заглянул одной женщине под юбку?

Алберта просипела что-то неразборчивое сквозь зубы, потом спросила:

— Думаешь, мне есть… до этого… дело? Мне обязательно это знать?

Лоренс едва не рассмеялся, но сдержался. Нехарактерная для нее реакция подсказала ему, какую чудовищную боль она испытывает.

— И все же я поведаю часть той давнишней истории, — продолжил он в отчаянной надеж-де на то, что боль отпустит ее, если ему удастся отвлечь или даже рассердить ее. И он повел свой рассказ, лишь частично опиравшийся на реальные факты и почти не имевший ничего общего с действительным событием, лишь бы отвлечь внимание Алберты от желания тужиться.

— Разумеется, Клементина была не настоящей женщиной, а всего лишь манекеном в кабинете обществоведения. Но когда тебе четырнадцать лет и ты учишься в мужской школе, тебя волнует все, что даже отдаленно напоминает соблазнительную красотку. Той даме было далеко до тебя, мой ангел. Ее синтетические ноги не могли бы идти ни в какое сравнение с твоими прекрасными формами. Готова выслушать еще одну историю, милая?

— Я… ни к чему… не готова. Я отплачу тебе за это, Лоренс! — задыхаясь, пригрозила Алберта.

Доктор сочувственно улыбнулся Лоренсу.

— Все будущие мамы говорят то же самое всем будущим папам. Здесь, естественно, другой случай. Вы ведь…

Доктору, разумеется, было известно, что Лоренс никакой не отец. Он знал Алберту. Лоренс произнес про себя слова благодарности этому человеку за то, что он не выгнал его из родильного зала.

В это мгновение Алберта издала долгий, низкий стон и взмолилась:

— Пожалуйста! Ну, пожалуйста!

— Доктор! — воскликнул Лоренс.

— Да, — кивнул тот, — сейчас уже можно тужиться. Вы сумеете помочь ей. Считайте до десяти между потугами. Поддержите ее.

Лоренс поддержал Алберту под спину, когда доктор и медсестра осторожно повернули кресло в нужное положение, и приказал ей тужиться, хотя она и без того начала делать это.

— А теперь считайте: один, два, три…

— Четыре, пять, шесть… — продолжила Алберта вместе с ним. — Пожалуйста, разрешите уже…

— Еще нет. Девять, десять, — досчитал Лоренс. — Теперь тужься.

Вместе считали. И вместе тужились. Снова и снова. Алберта устала, ее стоны стали жалобнее, ее дыхание — еще более прерывистым.

— Я… Я… Я не могу больше считать, — с трудом выдавила она из себя.

— Натужьтесь еще раз, — потребовал доктор, — Поэнергичнее!

Алберта сжала пальцы Лоренса с такой силой, что ему показалось, будто ее кожа сплавилась с его кожей.