Они оказались в своем репертуаре – сплошь идиотизм и плоские шутки. Джейми они окрестили – я не шучу, – «местной брэдфордской знаменитостью, готической королевой альтернативной комедии, прославившейся своими ядовито-розовыми волосами и ядовито-черным юмором…» И все в таком духе. Розовые волосы, черный юмор… Дебилы. Потом я сгребла администратора и спросила, какого черта они так представили Джейми, они же, типа, видели ее вживую, – ну и где у нее розовые волосы и готический прикид? Девица извивалась и пресмыкалась, но ей определенно было плевать на подобную оплошность и на репутацию Джейми; извинения – не более чем спазматические судороги. Я сидела в коридоре и хваталась за голову: «интервью» напоминало спектакль в детском саду.

– Джейми, ты смеешься надо всем, но есть одна вещь, к которой ты относишься предельно серьезно, верно? Да, это СПИД. Многие наши слушатели прислали нам вопросы о СПИДе, они интересуются, действительно ли СПИД существует? Или уже нет? Можем ли мы забыть об ужасных презервативах? – Здоровый смех. – А если серьезно, Джейми, что вы, как борец со СПИДом, думаете об этом? Вы пытаетесь притормозить сексуальную жизнь в стране? Или СПИД – только проблема геев? Телефонные линии свободны, ребята, так что не забывайте звонить, рады будем услышать ваше мнение…

И так почти десять минут с рекламными дырками. Джейми как-то сумела сохранить спокойствие и не покусать ведущего. Я бы покусала. Затем Джейми вышла, пылая праведным гневом, и редактор программы рассыпалась в извинениях, что ведущий не упомянул о Центре взаимопомощи и консультации по проблемам СПИДа, изза которого, мы, собственно, и пришли.

По дороге домой Джейми вела себя необычайно тихо. Мы решили заглянуть в единственное в Брэдфорде арт-кафе «Эспрессо» и выпить кофе. Подождали, пока официантка прекратит надувать губки и крутить челку и решит нас обслужить (не «Эспрессо», а настоящая «Дохлая улитка»). Джейми сидела и смотрела в окно, подернутое струями дождя.

– Да забей ты на это радио, сестренка, – начала я. – Ты была на высоте, а ведущий выглядел идиотом. И я заставила редактора поклясться, что в конце упомянут о Центре, все будет хорошо.

– Я не об этом. Вернее, не только. Я вообще обо всем. Лили, тебя это все не беспокоит? Новый юмор и все прочее. Везде только деньги, деньги, деньги; забудь о творчестве и росте. Посмотри на афишу концерта в Ноттингеме. Я, блядь, прямо какой-то динозавр! Этот придурок Лайам О'Хара подошел ко мне и сказал, какая я смелая, раз с таким материалом выступаю. Смелая! Он имел в виду, я слишком старомодна; сейчас никому не нужно то, что я говорю. Они все как она! – Джейми ткнула в нашу официантку, местный вариант Лолиты. – Их интересуют только клубы и экстази. Давайте вмажемся геры-чем, это будет клево. И ни слова о политике, нам политика не интересна. Нас все устраивает, потому что у нас все на мази, только у лузеров все плохо, потому что они лузеры. Посмотри на нее – это будущая революционерка? Нет. Блин, да она сблюет, если упомянешь о феминизме. Сблюет. Знаю, кое-кому я нравлюсь. Хотя бы моим «болельщикам», они приводят друзей, и те такие: «Супер, это здорово, почему вы не на телевидении? Почему не знамениты?» Нет, черт возьми, знаменита – как самая большая дура.

Девочка-официантка шлепнула на стол две ультрамодные огромныеколотые чашки с омерзительным ультрамодным кофе и удалилась. Джейми тяжело вздохнула и, поморщившись, отхлебнула горькую жидкость:

– Везде как в этой дыре, – сказала она, поставив салатную чашку на фиолетовую клеенку. – Без портков, но с зонтиком. Жуть как артистично, но кофе воняет и стоит втридорога. Типа для богемы, но видела, как на нас посмотрели? И на сцене то же самое: на словах одна альтернативность, а на деле – только бы ничего не изменилось, только бы все на радость имущим, а неимущие пошли нафиг.