— Слушай! — говорит мне. — Дружище! Куда меня? За что? Я же пошутил тогда!

— Мы тоже, — говорю, — шутим. Хоронить тебя будем под свист. Могила готова, дружище!

Он как дернется! Но ребята наши не зевали — остановили и под ручки взяли. Мы как раз по перекрестку шли под зеленым светом. Слева будка стеклянная с милиционером. Парень как заорет свинячьим голосом:

— Товарищ милиционер! Дяденька!

Милиционер головой за стеклом завертел, забеспокоился. Прохожие оглядываться стали.

— Песню! — командует Васька.

Девчонки сразу же запели: «Встань пораньше, встань пораньше, встань пораньше…»

И весь отряд подхватил. Парень орет, а мы поем, и никто его не слышит. Спокойно перекресток миновали.

Я и говорю:

— Ты же сам себе госбезопасность! Чего орешь?

А парень чуть не плачет. Канючит слезливым голосом:

— Отпусти-и-ите!

— Не съедим — отпустим! — говорит Бун. — Только не сразу!

— Разговорчики!.. Шире шаг! — командует Васька.

Так мы и подошли к нашей школе, но не спереди, а сзади, где физкультурный зал пристраивают. Суббота — рабочих не было. Высятся кирпичные стены. Двери еще не навешены, и рамы не вставлены.

Вошли мы в будущий зал. Там груда досок лежала. Парня в угол поставили, а сами расселись вокруг на досках. Он стоит, трясется и, как треснутая пластинка, твердит одно и то же:

— Отпусти-и-те!..

— Прекрати трясучку! — говорит Васька. — Бить не будем! Ты на сборе отряда! Мы тебя сейчас спрашивать начнем, а ты отвечай! Не станешь — отведем в милицию.

Парень, наверно, думал, что мы ему здесь темную устроим — исколотим до полусмерти и досками прикроем. Но увидел, что бить его не собираются, и осмелел.

— А за что, — спрашивает, — в милицию?

— За почтовые ящики, за пальто, которое у Сысоевой испортили! — сказал Васька.

— Это и не я!

— А кто?

Быстро же этот парень очухался! Даже улыбнулся — показал редкие зубы. И голос у него опять поленивел:

— Есть одна компаха!

— Ты у них за главного?

— А что?

— Ничего… Ты только объясни, зачем жгли ящики и пальто чернилами облили? — спросил Васька.

— Волю, — отвечает, — воспитываем!

— Это как же? — удивился Бун.

Парень опять показал свои зубы и смотрит на нас, как на муравьев.

— А так! Что запрещено, то мы и делаем! Свободу пощупать хотим!

— Ты бы, — крикнул я, — свой ящик сжег и пальто свое испортил!

— Что я — чокнутый!

— Тогда, давай, я тебе это сделаю!

Он и на меня, как на муравья… Нет, хуже — как на амебу посмотрел.

— Побоишься. Ты же кролик!

Меня, как в катапульте, подбросило. А Васька спрашивает:

— Почему у Сысоевой, а не у другого кого? Что она вам сделала?

Когда я вскочил, парень снова струхнул и потому ответил Ваське нормально:

— Ничего она не сделала… Просто так…

— Как это так? Ни за что?

— Ни за что.

— Совсем-совсем ни за что?

— Совсем. Волю воспитываем… И воротник у нее красивый был.

Я даже не сразу понял. Очень уж все бессмысленно.