И все же он был счастлив — счастлив, что уехал из Эстонии и что мог учиться архитектуре. Если не вспоминать о семье, он чувствовал себя в Германии больше дома, чем в Тарту, уже хотя бы из-за языка — возможно, он не владел немецким идеально, но намного лучше, чем эстонским, который так толком и не выучил. Конечно, с большим удовольствием он поехал бы учиться в Берлин или в Мюнхен, но тут он столкнулся с сопротивлением родителей, в Берлин его не хотела пускать мать, раньше этот город ей очень нравился, но когда она после войны как-то съездила туда вместе с отцом снова, то вернулась даже не то что разочарованная, а прямо-таки в ужасе. «Это уже не Берлин», — сказала она, и когда Герман стал говорить, что учиться предпочел бы все-таки в столице, отрезала: «Только через мой труп». Сама она предложила Мюнхен, намереваясь поселить Германа у дяди Альфреда, но это, со своей стороны, заставило брыкаться обычно такого спокойного отца, то есть против самого города тот ничего не имел, но вот против маминого брата — много чего. «Людям, которые нечестны в денежных делах, я не доверяю и не хочу, чтобы мой сын жил под их крышей», — заявил он, намекая на то, что дядя Альфред так и не вернул долг Беккерам. В итоге в качестве компромисса был выбран Карлсруэ, где находился один из лучших факультетов архитектуры и где жила двоюродная сестра отцовского партнера по бизнесу Конрада, которая согласилась дешево сдать Герману комнату. Маму, правда, пугало то, что Карлсруэ оказался в зоне оккупации, но Конрад и Сильвия успокоили ее, это, мол, не Рур, там никаких стычек не происходит, и она смирилась.

Прибытие Германа совпало со временем, когда в Германии происходили большие изменения, инфляцию обуздали и, как писали газеты, заработал «план Дауэса». До того, по рассказам отца, немцы ходили за покупками с мешком из-под картофеля, набитым купюрами, но теперь экономика стабилизировалась. Правда, это привело к удорожанию жизни, и Герману приходилось нелегко, особенно из-за того, что отец недавно купил в кредит дом; конечно, он платил за его учебу и посылал немного денег на квартплату и еду, но не более того. Герман научился экономить, он делил полученную сумму на число дней в месяце и никогда не тратил больше положеного, хотя это и было не слишком приятно, он даже не мог пригласить в кино понравившуюся девушку. На Рождество мать прислала ему небольшое дополнение к отцовской дотации, и Герман решил, что прокутит его. Ему приглянулась цветочница, мимо которой он каждый день проходил по дороге в университет и обратно, девушка тоже его приметила и в ответ на его приветствие всякий раз мило улыбалась. В рождественский вечер Герман пригласил ее в кино, а потом к себе. Усадив девушку на кушетку, он сначала не мог сообразить, что делать дальше, но потом вспомнил стихотворение, которое мама, будучи в озорном настроении, иногда цитировала, сел рядом с девушкой, обнял ее, поцеловал и сказал:

— А теперь раздевайся.

Проводив в полночь цветочницу домой, он вернулся к себе, свалился одетый на кушетку и лежал так, в опьянении, до рассвета. Отрезвление пришло утром, когда он сосчитал оставшиеся после кино, бутылки вина и подаренных девушке пары чулок деньги — маминых на все не хватило, и он потратил и часть того, что было отведено на питание. Какое-то время он пытался прятать, как страус, голову в песок, надеясь, что ситуация как-то сама собой разрешится, но новогодним утром деньги кончились и начался голод. Три дня он героически сражался с бунтующим желудком, а на четвертый не выдержал, из кухонного шкафа доносился аппетитный запах, и когда хозяева пошли спать, он прокрался в кухню, отрезал себе кусок хлеба и взял из большой посудины с котлетами две.