Утром, когда он умывался на кухне, вошла хозяйка. Герман почувствовал, как у него трясутся руки, он уже готов был во всем признаться и, упав на колени, просить прощения, но хозяйка сказала:

— Мы тут с мужем рассудили, что ваша арендная плата по нынешним временам немного великовата, мы ее назначили такой, поскольку боялись инфляции, но теперь у нас появилась золотая марка, вот мы и сочли, что будет справедливо, чтобы вы за эти деньги получили и пансион.

И тут же пригласила Германа позавтракать.

Герман, конечно, понял, что хозяйка заметила его мелкие кражи, но есть хотелось, и он послушно сел за стол. С этого дня его положение улучшилось, ему больше не приходилось голодать, он даже мог иногда сходить в кино или купить какую-то книгу, но в отношении девушек стал теперь более осмотрителен. Потихоньку он понял и то, почему хозяйка его кормит — ее муж, ветеринар, каждое утро уезжал в деревню, на фермы, дети уже выросли и разъехались, так что Герман был для нее не просто собеседником, а в какой-то степени заменял сына, иногда они вечерами даже слушали вдвоем по приемнику оперу, которой аккомпанировал доносившийся из спальни храп уставшего хозяина.

Учеба у Германа с самого начала продвигалась неплохо, его жажда знаний не уступала по силе обычному голоду, в Тарту он ее удовлетворить толком не мог и теперь пытался наверстать упущенное. «Запомните, вы никогда не выучитесь профессии, если ограничитесь лекциями и семинарами, — любил внушать студентам профессор по истории архитектуры. — Настоящий архитектор работает двадцать четыре часа в сутки, когда он на улице, он смотрит на окружающие здания, когда он дома, в кафе или в библиотеке, он изучает, как эти здания выглядят изнутри, а когда он спит, видит во сне Париж». Особенно важным профессор считал, чтобы его ученики вдоль и поперек изучили город, в котором находятся. «Карлсруэ, — провозглашал он, — это больше, чем город, это — учебное пособие».

Герман воспринял его слова всерьез и после лекций часто гулял по «учебному пособию». Постепенно он понял, что именно профессор имеет в виду — более упорядоченный город, чем Карлсруэ, трудно было себе представить, от его центральной точки, замка эпохи барокко, с одинаковыми интервалами брали начало тридцать шесть улиц, расходившихся наподобие веера к югу, и множество аллей, идущих к северу. Порывшись в книгах, Герман еще до того, как они добрались до этой темы на лекциях, узнал, что такая планировка называется радиально-кольцевой и известна уже с античности.

Весной первого курса он познакомился в библиотеке с одной молодой немкой родом из Эстонии. Юлия в каком-то смысле тоже была оптанткой, только по сравнению с Германом как бы наизнанку — если родители Германа сбежали из Советской России в Эстонию, то ее родители после того, как Эстония стала независимой, перебрались из Эстонии в Германию и жили недалеко от Карлсруэ, у родственников. Таким образом, у них были кое-какие общие воспоминания, а эстонским языком Юлия владела даже лучше, чем он. Сначала Герман собирался на летние каникулы поехать домой, но потом ему предложили на факультете поработать чертежником, и он решил остаться в Карлсруэ. Несколько месяцев подряд они встречались с Юлией каждые выходные, гуляли, катались на лодке, посещали концерты на открытом воздухе, а в дни, когда Герман получал зарплату, проводили часок в кафе. Однажды Юлия принесла ему почитать довольно толстую книгу, интересуясь его мнением на ее счет. Озаглавлено было произведение «Моя борьба», и написал его, как Герман вскоре понял, какой-то сумасшедший, предложения которого были длинны и запутаны, а мысли — если их вообще можно было считать мыслями — смехотворны.