О нет, другого раза не будет, подумала Мэгги. Твоя мать позаботится об этом. Для нее это словно эксперимент: проверка твоей реакции. Теперь-то она знает, что, стоит ей потянуть за ниточку, ты начнешь плясать.

 — Конечно, непременно, — мягко улыбнулась она. — Тебе, наверное, не терпится вернуться в больницу — узнать, нет ли изменений. Спасибо, что заехал и сам все объяснил.

 Робин опешил.

 — Но ведь это самое малое, что я мог сделать. И мама настаивала… — Он поколебался. — Я проверил страховку, мы ничего не потеряем, если отменим заказ: болезнь родственников. — Наступила очередная неловкая пауза. Робин взглянул на часы. — Пожалуй, мне пора возвращаться. — Он печально посмотрел на нее. — Ты ведь все понимаешь, правда? Ты знаешь, как я хотел быть с тобой.

 — Да.

 Робин поднялся, Мэгги встала и нежно поцеловала его в щеку.

 — Я все понимаю. Передай маме привет и пожелания скорейшего выздоровления, — помолчав, прибавила она.

 — Спасибо. — Он коснулся ее руки. — Ты чудесная девушка, Мэгги. Самый лучший друг.

 Она смотрела, как захлопывается за его спиной дверь, потом медленно сосчитала до двадцати, схватила свою пустую чашку и с силой запустила ее в камин. Чашка разлетелась на куски, рассеяв по комнате осколки и капли холодного кофе.

 — Вот и все, — сказала она и дала волю слезам ярости и бессилия. Она упала на колени в густой ковер и, обхватив себя руками, громко разрыдалась.

 Не о пропавшем отпуске под тропическим солнцем. Она оплакивала Робина и свои надежды на жизнь с ним, о которой так мечтала. Плакала оттого, что поняла наконец с убийственной ясностью, что, даже если он снова войдет в эту дверь и предложит ей руку и сердце, она не примет его предложения.

 Наверное, следовало поблагодарить миссис Герви за то, что она так рано выказала нрав. Возможно, когда-нибудь Мэгги действительно будет ей признательна за избавление от будущих чудовищных ситуаций… но только не теперь. Теперь она полностью уничтожена, и жизнь ее разбита, как та чашка, с которой она так жестоко обошлась.

 Она рыдала, пока слезы не иссякли, потом долго всхлипывала, нервно и сухо, и наконец затихла, неподвижно уставившись в пространство и в оцепенении размышляя, что теперь делать.

 Одна на Маврикий она не поедет. Роскошный отель — комплекс одноэтажных домиковномеров — будет населен влюбленными парочками, и это только обострит ее чувство одиночества. А приглашать кого-либо из подруг уже поздно.

 Да ей и не хотелось никого приглашать. Ужасно, если все узнают. Ее начнут жалеть, с языков вот-вот готово будет сорваться: «А ведь мы тебя предупреждали!» — и Себастиан с Лу будут первыми. Она этого не вынесет.

 А может, провести отпуск в другом месте, где одинокая женщина не будет так выделяться? Но — нет, сердце ее ни к чему не лежало, ни один вариант не вызвал в ней интереса.

 С другой стороны, оставаться в Лондоне тоже нельзя. Если она не запрется в своей квартире, слух о том, что она не уехала, распространится в мгновение ока. Ей потребуется вся ее осторожность, чтобы тут же не оказаться в редакции — нянькой при Кили СенДжон, пока та будет переписывать свой очередной бестселлер.

 Только не это, неожиданно для себя вскипела Мэгги. Только через мой труп!

 Она поднялась с колен и глубоко вздохнула. Теперь она знала, куда поедет. Ведь у нее есть ее домик.

 Себастиан мог подшучивать над ней сколько угодно, но домик — пусть маленький и затерянный в глуши Восточной Англии — был ей дорог. Ей нравилась его уединенность, даже недоступность, нравилось, что он в стороне от проселочной дороги.