– Как это произошло? – тихо спросил я.

Тнельх поднял бокал, отхлебнул вина и, прежде чем ответить, сам задал вопрос:

– О зеркалах сагасов Фессалии слышал?

Я кивнул:

– Конечно. Пишешь на таком зеркале кровью, и надпись проявляется на лунном круге.

– У тебя такое есть?

– Нет.

– А вот у меня было.

– И что?

– Да ничего. – Тнельх вновь пригубил вино, потом какое‑то время молчал, что‑то припоминая, и после небольшой паузы спросил: – Вот скажи мне, брат, как маг магу, что такое магия?

Вопрос был неожиданным. Я удивленно хмыкнул, почесал затылок и ответил так:

– Ну, грубо говоря, магия – это совокупность нетехнических приемов воздействия на природу и живые существа.

– И точка?

– И точка.

– И ведь нас с тобой, брат, не особо волнует, как оно все устроено? Ведь так?

– В принципе – так. Необъяснимо и хрен с ним. Лишь бы работало.

– Все правильно, нас, магов, не волнует. А вот кое‑кого волнует. Кое у кого мозг чересчур пытливый, а ручки шаловливые.

– Это ты об ученых? – спросил я, сообразив, куда он клонит.

– О них, – подтвердил он. – Хлебом их не корми, с бабой не ложи, но дай ковырнуть потаенные пружины. Вот и вышло: стащил у меня Солращ зеркало сагасов, стал с ним экспериментировать и до того доэкспериментировался, что однажды отразился в нем. Причем полностью. С концами.

– А что помешало вернуться?

– В лаборатории крыса белая жила.

– Что, хвостиком вильнула? – спросил я.

– Вильнула, тварь лабораторная, – горько усмехнулся Тнельх.

– Вдребезги?

– Вдребезги.

– А склеить не пробовали?

– Шутишь или издеваешься?

Я не нашел, что ответить, и на какое‑то время наш разговор умолк.

Пока длилась пауза, я потягивал вино, а Тнельх наблюдал за полетом дельтаплана, сумасшедший пилот которого закладывал такие виражи, что казалось – вот‑вот свалится в штопор и рухнет в воду. Но не свалился. И не рухнул. А все кружил и кружил на честном слове и одном крыле. Сокол сталинский.

Я первым нарушил тишину, спросив:

– Слушай, брат, скажи, а как это оно – не быть драконом?

– Хреново, – признался Тнельх и жестом попросил подлить вина. Я налил до краев, он выпил махом, поставил бокал на скатерть и, промокнув губы салфеткой, сказал: – Первые три года – не веришь, еще три – тоскуешь, а потом какое‑то время живешь на автопилоте, чисто зомби. Ну а дальше, когда уже кровь станет совсем красной, – либо смиряешься, либо… – Он резко провел ребром ладони по горлу. – Я, к примеру, смирился, а Руанмг не смог. Ушел за край. У тебя курить есть?

Я перекинул ему пачку сигарет и зажигалку, после чего поинтересовался:

– Летать тянет?

– Все меньше и меньше, – закурив, ответил он.

– А читать Книгу Завета?

– Нет. Книга сразу отпустила. Небо вот не сразу, а Книга – сразу. – Тнельх затянулся, выпустил дым и уточнил: – А почему ты Книгу называешь Книгой Завета?

– А как ее называть?

– Вообще‑то Книгой Исповеди.

– Первый раз слышу.

– Поди, молодой ыщо. Сколько тебе?

– Четыре с половиной.

– Да нет, взрослый уже мальчик, должен был догадаться… А ты вообще‑то чувствуешь, что с Книгой что‑то не так?

– Очень даже чувствую, – сознался я.