Определившись со стезей, я стянул носки, запихнул их поглубже в задний карман своих тертых «ливайсов» и двинул на восток. Не знаю, почему именно на восток. Потому что. На восток и все. Двадцать седьмое правило дракона гласит: «Не знаешь, что делать, делай хоть что‑то». Переиначив, можно сказать: «Не знаешь, куда идти, иди хоть куда‑нибудь».

И я пошел.

Ведьма чертыхнулась, плюнула, но увязалась следом. И сразу стала охать – то на камень босой пяткой ступит, то о корень, переползающий змеей через тропу, споткнется, то от хлесткой ветки не успеет увернуться. Рейнджер из Альбины был никакой. Разнеженная городская фифа. Принцесса на бобах.

– Холодно? – спросил я через какое‑то время. Спросил, не оборачиваясь, но с нотами лживой заботы в голосе.

– А ты как думаешь! – фыркнула она.

– Думаю, да.

– Конечно, холодно.

– Это радует. Двустороннюю пневмонию схватишь, глядишь, в следующий раз думать будешь, прежде чем на дракона кидаться.

Она не поленилась, нашла под ногами корягу и запустила мне в голову. И ведь попала зараза. Хорошо еще, что не камнем каким.

Пьера де Ланкре на нее нет, подумал я, потирая ушибленное место. Его или какого‑нибудь другого демонолога тире молотобойца, способного в охотку насобирать дровишек для очистительного костра.

– Получил? – позлорадствовала ведьма.

– Получил, – признался я, а потом без всякого перехода спросил о том, о чем давно хотел спросить: – Скажи, душа моя, ты на самом деле собиралась меня испепелить?

– А то!

– Зачем?

– Потому что гад!

Не нужно прожить мои четыреста пятьдесят восемь, чтобы заметить, что на вопрос «зачем» женщины чаще всего отвечают «потому что», а на вопрос «почему» – «для того чтобы». Они не отличают причину от цели. Мне иногда кажется, что ни цели, ни причины в их алогичном мире не существует вовсе, а существует только немотивированный порыв. И как раз вот этот вот порыв заставляет их совершать необдуманные поступки. Совершать во что бы то ни стало. И совершать без оглядки. Неважно, по какой причине. Безразлично, с какой целью. Вывод: порыв – вот настоящее имя всякой женщины, и поэтому лучше их не злить. Хотя бы по пустякам.

Какое‑то время мы шли молча. Тропа поначалу тянулась вдоль оврага, по дну которого журчал невидимый, скрытый за густыми зарослями и ночным туманом, ручей. Оттуда, снизу, душевно тянуло сырыми гнилушками, мокрой травой и спелыми мухоморами. Но потом тропа стала все дальше и дальше уходить от оврага, запетляла и потянулась на сопку. Идти стало трудней. Альбина заныла:

– Куда ведешь ты меня, проклятый старик?

– На кудыкину гору, – съехидничал я. – А ты хотела бы на Лысую? Так не время еще. До шабаша – о‑го‑го еще сколько.

– Сусанин чертов, – проворчала ведьма, а потом ни с того ни с сего гаркнула: – Споткнись!

В тот же миг я зацепился за корягу и полетел на землю.

Ничего я Альбине на это не сказал. Молча поднялся, отряхнул от хвойных иголок джинсы и не выдержал – расхохотался в голос. Мой громкий смех вспугнул дремавшую в кустах ночную птицу, спросонья она недовольно ухнула и взметнулась к вершинам мохнатых сосен. А потом долго‑долго пересекала, заваливаясь на левое крыло, огромный диск луны.

– Хорошо смеется тот, кто смеется последним, – ни к селу ни к городу сказала ведьма, проводив птицу взглядом.