– Добрый вечер, Михаил Кузьмич.

– Вечер добрый, Егор Владимирович. Как житье‑бытье?

– Кручусь помаленьку.

– Это хорошо, движение – жизнь. Ну а как с сорняками?

Я не понял:

– О чем ты, Михаил Кузьмич?

– Как это о чем?! – в свой черед удивился дворник. И, присаживаясь на скамейку, напомнил: – О том самом. О воскресном нашем разговоре. Уже начал пропалывать?

Я сел рядом, попытался вспомнить, чем конкретно грузил Колун меня в тот раз, и не смог. В одно ухо влетело, в другое – вылетело. Впрочем, как и всегда. Сроду не вдавался в его проповеди. Чему человек может научить дракона? Ничему не может. И не научит ничему, и в веру свою не обратит.

Чтобы не обижать блаженного, я все‑таки ответил, не мысля предмета, как можно туманнее:

– Пока, Михаил Кузьмич, не решил ничего. Пока мнусь‑перетаптываюсь на границе опыта и осознания.

– Торопись, торопись с решением, Егор Владимирович. Как жить‑то дальше будешь, если в Избавителя нашего не уверуешь?

И тут стало понятно, про какие такие сорняки говорит наш славный дворник. Он все о том же. О прополке души. О ее спасении.

Как четыреста пятьдесят восемь лет до этого дня жил, так и дальше буду, подумал я про себя, а вслух произнес с деланым сожалением:

– Христос уверял, что спастись можно только через любовь, а у меня, Михаил Кузьмич, с этим делом большая напряженка.

– Бывает, – посочувствовал мне дядя Миша. – Только жить без любви нельзя.

– Это смотря что под жизнью понимать.

Дядя Миша мигом зацепился за тему:

– А что ты, например, под этим делом понимаешь? Что такое, по‑твоему, Егор Владимирович, жизнь?

– Жизнь – это… – Я задумался и после недолгой паузы сказал: – Я тебе, Михаил Кузьмич, вместо определения на этот счет лучше одну историю расскажу.

– Давай, – согласился он.

И я начал:

– Однажды, когда я был ребенком, мой наставник… – Я прервался и пояснил: – Был у меня такой, что‑то вроде няньки, только мужик.

Дядя Миша кивнул – дескать, понимаю, бывает.

– Так вот, – продолжил я. – Однажды мой наставник привел меня на озеро. Купаться не разрешил, потому как вода была еще холодная, но немного побродить по воде вдоль берега позволил. Естественно, велел, чтобы далеко не отходил. Строго‑настрого велел. Мол, ни‑ни чтобы. Я пообещал. Я был очень послушным… мальчиком. Ну и вот. Стал я, значит, бродить по воде, яко посуху, мелочь всякую рыбью прутиком пугать. И ничего беды не предвещало. Абсолютно ничего. Но вдруг в одном месте ноги мои начали скользить по илу, и стал я сползать на глубину. Не сразу бултых, а потихоньку так, потихоньку. И все глубже и глубже. Кричать я почему‑то не стал. Не помню почему. Кажется, подумал: люди на берегу загорают, наставник носом в книгу уткнулся, небо голубое, солнышко сияет, такая благость кругом, и тут вдруг я всю эту благость своим криком порушу. Так подумал. Или что‑то навроде того. И не стал никого звать. Глупость, конечно, если рассудить, но что было, то было. Может, еще и то тут свою роль сыграло, что ничего‑ничегошеньки не знал про смерть и оттого чувства самосохранения не ведал. Что взять? Ребенок. Глупый непуганый ребенок. И вот стал я, значит, тонуть. Вода сначала до рта дошла, потом до носа, почти утонул уже. Еще чуть‑чуть, воздух бы в легких кончился и… Но тут мне под ноги попался камень. Небольшой такой, с футбольный мяч. И я как‑то так на него пальцами, пальцами… Зацепился, в общем, за этот голыш. На носочки привстал, вытянулся весь в струнку, голову задрал, дышу носом… Живу. И стараюсь не двигаться. Камень‑то скользкий, того и гляди соскользнешь.