Я замолчал и стал чесать за ухом подбежавшего Кипеша.

– Так это ты все о чем, Егор Владимирович? – прервал мое молчание дядя Миша.

– О жизни, Михаил Кузьмич. О жизни. Ты спрашивал – я ответил. Так получается, что для меня жизнь – это и есть нелегкое стояние на том подводном камне.

Дядя Миша озадаченно хмыкнул, вытащил пачку «Примы» и угостил меня цигаркой. Мы закурили. Курили чинно и без баловства. А главное – молча.

Не знаю, о чем думал дворник, а я ни о чем не думал, просто наблюдал за сценкой, которая разыгралась на детской площадке.

В песочнице копались двое ребятишек лет, наверное, четырех. Мальчик и девочка. Не знаю, что уж они там, какие куличики между собой не поделили, а только вдруг девчонка взяла да и ударила пластмассовым совком мальчишку по голове. И пока он соображал, заплакать ему или нет, она, по‑девчачьи коряво размахнувшись, ударила его еще раз. Бабах – на тебе, дурак нехороший. От души приложилась красна девица. Ничего не скажешь – от души.

После этого парню уже, собственно, ничего другого и не оставалось, как только зареветь. Горькими слезами и без излишнего геройского выпендрежа. Что он срочно, не сходя с места, и предпринял.

Правда, поначалу, как это у них, у нынешних‑то, водится, в один лишь глаз. Вторым стал напряженно зырить по сторонам. Желал лично отследить реакцию мировой общественности. Общественность, надо сказать, его не подвела: обе бабки, ослабившие за болтовней контроль над подопечными, тут же подорвались со скамейки. И ну к песочнице. Бодро, скачками, обгоняя друг друга. Туда, туда – к эпицентру «кровавой» трагедии.

Пацан, узрев, что миротворческие силы на подходе, перестал экономить ресурс жалости к самому себе, расслабился и припустил уже в оба‑два глаза. Губы его задрожали. Носопырка соплями набухла. Началась у парня вульгарная истерика. Зашелся.

А юная феминистка, ошарашенная столь неожиданным результатом своей агрессии, вмиг сделалась испуганной, уронила безвольно совок на дно песочницы и, побледнев, на всякий случай тоже завыла. Причем мастерски – с ходу навзрыд. Дескать, жалейте, люди, коль на то дело пошло, тогда уж и меня – несчастную жертву темных страстей.

Колодец двора наполнился тревожной какофонией, вобравшей в себя нарастающий детский вой, шелестящие старушечьи причитания и лай рванувшего к месту разборки пса Кипеша.

Маленькие, а уже люди, усмехнулся я. После чего последний раз затянулся и загасил сигарету о каблук. Хотел бросить окурок на газон, но на излете движения передумал и сунул в карман. Похлопав дворника по коленке, стал прощаться:

– Пойду я, пожалуй, Михаил Кузьмич. Набегался за день. В люльку тянет.

– Ну что ж, коль так, иди, Егор Владимирович, иди, – разрешил дворник. – Иди с богом, но о том, о чем я тебе в то воскресенье говорил, подумай.

– Подумаю, Михаил Кузьмич. Обязательно. Как только в люльку заберусь, так и сразу думать начну.

– Вот оно и будет хорошо, – одобрительно покивал дворник и вдруг спросил: – Скажи, Егор Владимирович, а как ты тогда спасся?

– Когда? – не понял я.

– Когда тонул да на камень выбрался.

– А я не спасся, Михаил Кузьмич.

– Как так?

– Да вот так. До сих пор на том камне стою.

– Во как ты лихо завернул! – довольно крякнул дядя Миша.

Уже набрав код на замке двери, я обернулся и спросил:

– Михаил Кузьмич, скажи, у нас в подвале крысы водятся?

– Были, да прошлой весной всех толченым стеклом ухайдакал, – припомнил дворник.