– А как же я? – встрепенулась Маша. – Вдруг мне плохо станет, с сердцем или там… Сынок, а? Не уходи! Как же я-то? Вот помру я здесь, и никто не узнает…

– Мам, ты сама себе такую жизнь устроила.

– Да я для вас с Вовкой только и жила!.. Зарабатывала, стирала-убирала… А вы мне… Вы… так! Эх, вы!

– Вот, мама, теперь лично я с тобой расплатился: все, что было у меня в заначке, отдал и еще должен остался. Довольна? Горбатился-горбатился, и все в один день спустил…

Маша сидела, как всегда, мотая головой и тихонько подвывая.

– Ты довольна?… Ладно, это пустой разговор, – решительно сказал Вадик. – В субботу с утра зайду.

Он ушел, а Маша еще долго сидела, качаясь и всхлипывая. Потом, чувствуя, как отчаянно голодна, с трудом встала, нацепила фартук и принялась варить себе картошку. Маша не ела больше суток, проведя ночь в милицейском «обезьяннике», бок о бок с вонючими алкашами и липко-грязными бездомными. Вдобавок пришлось вне обычного графика, днем, а не вечером, топить баню и тщательнее обычного мыться – чтоб не пристала какая-нибудь зараза.

А впереди у Маши было еще много неприятных дел. Смену свою она, считай, прогуляла, и теперь придется писать объяснительную: мол, спасала сыночку от бабы-сыкухи, потому и не вышла на вахту. Хорошо, Вадик откупил ее, а то бумагу как пить дать на производство прислали бы… Как теперь начальство на это посмотрит? Хотя, может, сойдет это Маше? Порядки-то сейчас не те, что при Сталине или даже при Брежневе, законов нет, одни деньги вокруг… Прогуляла – и прогуляла… Ведь в первый раз за сорок с лишком лет провинилась!

Машу за прогул все-таки с работы попросили. Вежливо… Сказали: «Если у вас, как вы говорите, семейные обстоятельства, сидите дома и занимайтесь семьей. Пенсия у вас есть, и хватит вам, Марь Степанна, на седьмом десятке-то таскаться на дежурство через весь город. Найдите что-нибудь поближе к дому».

«Видать, место мое кому-то понадобилось, точно… Посадят свою какую-нибудь молодайку, чтоб начальство ублажала по вечерам», – думала Маша, получая в кассе расчет.

Это было очень плохо – остаться без работы. Дело даже не в заработке, хотя прожить на пенсию можно было, только если кормил огород. Теперь даже увидеться с сыном на заводе Маша не могла. И наблюдать за развитием отношений Вадика с Феоктистовой тоже – не будешь же колесить по городу, рассчитывая, как тогда, изловить их на прогулке. Оставалось надеяться на то, что Галька, и прежде не особенно принимавшая его ухаживаний, вовсе от Вадика отвернется. Зачем ей рисковать, связываясь с такой лихой бабенкой, как Маша!

А младшенький теперь приходил к Маше каждую субботу, холодно здоровался, из вежливости, как с чужой, интересовался здоровьем, спрашивал, что надо сделать, делал и уходил. Маша придумывала для него дополнительные задания, но он, такой ухватистый, все делал быстро, иногда обедал и сбегал. О том, как живет Володя со свой «семьей», он рассказывать перестал, и Машу это тревожило. Хоть знать, не заела ли напрочь Володеньку эта его «жена»?… Может, тоже помощь мамина уже старшему нужна?

Так прошло два летних месяца. Тягостное и безысходное положение совсем измотало Машу, а решение, как вернуть сына домой, так и не приходило. Понять из Вадиковых обмолвок, встречаются ли они с Феоктистовой хоть иногда, Маша не могла и все-таки однажды, пересилив себя, спросила:

– А как у тебя с этой… Галькой?

– Как было, так и есть, – отрезал Вадик.

«Ага, значит, все по-старому.