– Вы ко мне? – спросила Феоктистова недовольно.

– К вам, – поджала губы Маша.

– А… вы кто, простите?

– Так как же… Вадичкина мама я.

– Какая мама? Чья? – чуть поморщилась Феоктистова и вдруг словно прозрела: – А, поняла… И что вы от меня еще хотите? Милицию сразу вызвать или?…

– Обойдемся, – выдавила Маша. – Я поговорить пришла.

– Даже так? Ну, садитесь.

Теперь Феоктистова смотрела на нее чуть насмешливо. Поди, Вадик сам ей рассказывал, как Маша попала в компанию уличных бродяг и «аликов». Вот, смешно ей… А Маша вблизи заметила, что не такая уж Феоктистова молодая и красивая. Под глазами у нее были заметные морщины, а лицо было явно чем-то намазано и нарумянено.

«Да уж тебе, кажись, под сорок, девонька, – подумала Маша презрительно. – Пора б уж успокоиться, а? Будет на молодых-то глядеть».

– И чего же такого замечательного вы мне собираетесь сообщить?

– Вадика моего в покое оставьте, пожалуйста, – выдавила из себя Маша, чувствуя, как холодеет внутри от ненависти, сохнет во рту и немеет язык.

– Во-первых, я уже это слышала, – сказала Феоктистова. – А во-вторых, могу повторить: Вадика вашего я не держу и не держала. И не соблазняла я его и ничего ему никогда не обещала. Пусть идет себе на все четыре стороны. Вы это хотели услышать? Вы это услышали. До свидания!

«Никогда я тебе не поверю! – подумала Маша. – Врешь ты все!»

– Нет… Не верю я тебе. Держишь ты его… – Маша, перетерпев тот первый порыв злости, ослабла и стала всхлипывать.

– Как бы вам это объяснить попонятнее, Мария Ивановна…

– Степановна.

– Извините. Я в этом городишке ничего и никого воспринимать всерьез не могу. Я здесь не живу, а существую. По необходимости. Мать у меня больная – да и постарше вас, наверное. Мне бы только перебиться как-нибудь с утра до вечера, а до вадиков и шуриков дела нет. И вашему сыну я это говорила, и не раз. Такие вот дела. – Феоктистова, замолкнув, отвернулась.

– Врешь ты все, врешь! – прошипела Маша, неудержимо закипая.

– Так!.. – Феоктистова встала. – Хватит! Поговорили. Я ваши дурости слышать не желаю. Уходите, или я опять милицию вызову.

Вскочила, как могла, и Маша.

– Уезжай! Уезжай сама на все четыре стороны! Если тебе наш город не нравится – дуй отсюда!

– Да я хоть вчера, Марь Степановна, уважаемая! – приторно-ласково улыбаясь, ответила Феоктистова. – Да средства не позволяют. Жилье сменила бы, это да!.. Но… – Феоктистова пожала плечами. – Не выходит! Так что придется вам с моим существованием сми-ри-ться.

Феоктистова лучезарно улыбнулась, а Машу трясло так, что в судороге скрючивались пальцы. Издевается еще!..

– Вот, возьми! – Маша судорожно, неслушающимися руками порылась в сумке и, найдя тряпочку с завернутым в нее сережками, протянула ее Феоктистовой.

– Это что еще?

– Вот, возьми и отступись от моего сына.

Феоктистова криво улыбнулась и чуть брезгливо, крашеными ногтями, развернула тряпочку.

– И что это такое?

– Наследство материнское. Бери и уезжай. Уезжай!

– Пси! – Феоктистова завернула тряпочку и бросила на стол ближе к Маше. – Да этого вещи-то перевезти не хватит! Квартиру на большую сменять, и поближе к Москве – на это сейчас как минимум три миллиона нужно! Три миллиона! Вариантов обмена – это хоть завтра! А вот денег – паф! – Она, кривляясь, развела руками.