«Ага, значит, все по-старому. Она его не хочет, а он уперся».

Пока это было не так плохо – значит, никаких свадеб не намечается. Но неприемлемость этого положения заключалась в том, что Феоктистова в один прекрасный день может оценить Вадикову преданность и согласится с ним сойтись. Уж как и где это будет – не важно. Вот мать ее помрет, и Вадик переселится к Гальке… Или вместе квартиру снимут. Или еще что-нибудь. В любом случае, пока Феоктистова существует в природе, Вадик домой, к маме, не вернется.

Маша слышала по телевизору, что в большом ходу сейчас наемные убийства, и подумывала, ну так, для примера: а не подослать ли к Феоктистовой такого лихого мужичка? Но Маша быстро от этой мысли отказалась – неудачлива она была против этой Гальки. Вона и по роже-то наглой феоктистовской Маша заехать толком не смогла, задаром не попользовалась, а там, поди, такие деньги надо за душегубство-то заплатить – у-у!.. Откуда ж они у неработающей пенсионерки?… Да и где его искать станешь, того убивца-то? Бумажку на доске у сельпо не налепишь. Хотя…

«А может, прикинуться, ну, будто я сильно переживаю, что тогда нашумела… Попросить у нее прощения… Да, а потом попросить, чтоб его прогнала. Пусть вот сама ему скажет: «Отстань, нелюбый, уйди с глаз долой! Не нужен ты мне!» Может, согласится?»

Маша, сидя дома, слушала, как стучит по окнам первый осенний дождь. Все мучилась – как начисто изжить Феоктистову и возвратить домой Вадика.

«Или отступного ей дать, а?! – вдруг встрепенулась Маша. – Торгашка же… За деньги задавится! Точно! Вон сережки мамины посулить…»

Сережки были с красивыми голубыми глазками, дореволюционные, старомодные, но массивные и добротные. Их Маша надевала только по большим праздникам, которых в ее жизни не было давно, а на каждый день довольствовалась скромными, тоненькими «подковками». Вот и пригодится бабушкино наследство. Жалко, конечно, но это ж святое – сыночку спасти!..

«Но только когда Вадик домой вернется – тогда только отдам! Такое условие мое будет».

И Маша решилась. Да! Она наберется терпения, очень много терпения, и пойдет просить к этой сыкухе, в ногах валяться, чтоб прогнала Вадика раз и навсегда. Чего не сделаешь, чтоб сынок вернулся… Не на Украину же, как когда-то, надо ехать, только до города доехать… Чего ж она столько думала-то?!

В магазин Маша вошла решительно, но без этой своей обычной внутренней трясучки – той, что колотила ее при мысли о девках, которые могли увести ее сыновей из дома. С Галькой этой она будет разговаривать на равных: «Бери золото и отстань от моего сына. А то!.. Сама знаешь, на что я способна».

За прилавком была девчонка, только уже другая.

«Это хорошо», – подумала Маша и с достоинством произнесла:

– А с Галиной Константиновной могу я поговорить?

Девчонка подняла голову, мельком оглядела Машу – пожилая, скромно одетая женщина – и показала глазами на тот коридорчик.

– Она у себя. Найдете сами?

– Найду, – ответила Маша и пошла к двери.

«Уж ее-то я найду! Под землей бы достала…»

Маша даже постучала – культурно! – и вошла.

Феоктистова сидела за столом лицом к двери и печатала на этой электронной машине, из тех, которыми когда-то занимался Володя, на компьютере. Маша видела их только по телевизору, хотя, говорят, они сейчас везде.

Феоктистова подняла глаза и уставилась на Машу. Маша поняла, что та ее опять не узнала. И ведь на заводе они тысячу раз встречались, и тогда, в первый Машин визит, нос к носу столкнулись… И вот, опять не узнала.

«Что ж – я совсем пустое место, да? В упор меня не видит?» – очень обиделась Маша.