—    Погоди, Бориско,— Иван Васильевич прикрыл дверь в палату. — Скажи, пошто ты у конюшни соврал мне?

—    Почему ж, государь. Медведя и всамделе живьем взяли.

—    По нужде. А утром царевич на охоту ехать и не думал. Тебе-то какая корысть выгораживать его? Ты спишь и видишь в наследниках деверя твоего.

—    Мне с обоими твоими сынами в дружбе жить надлежит. Я им обоим и радею. А кого бог наследником укя жет... Ты.еще долго у кормила державы простоишь. Всякое может быть.

—    Увертлив ты, Бориско, хитер. Одобряю тебя. Дружи с Иваном, узнавай замыслы его. Не зря же он с Масальским и Милославским по конюшням хоронится.

—    Попытаюсь, государь.

Царевич Иван медвежью потеху смотреть не стал. Он ушел на свою половину, велел подавать обед■в горницу, жены. Елена ходила последние дни, из своей опочивальни выходила редко, и виделись они мало.

В горнице натоплено жарко. Елена, располневшая, бе-* лотелая, лежала на рундуке, застланном овчиной. Широкое льняное полотно, покрывавшее жену, сбито к ногам, свисает на пол. Руки разметались по подушкам. Царевич подошел к Елене, осторожно коснулся рукой горки живота. Она встрепенулась, села, одергивая рубашку, прикрыла беремя.

—    Встань, Оленушка. Обедать пора, — ласково сказал царевич, подавая жене руку. Она оперлась на его ладонь, поднялась, радуясь нежданному появлению мужа.

—    Прости, не одетая я, не чесана, не убрана. Ко сну клонит все время, дышать тяжело.

—    Топить бы надо поменьше. Взопрел я совсем,—Иван бросил на скамейку кафтан, расстегнул ворот рубашки.

—    Озябну ведь. Сынка нашего берегу. Бойкой парнишка будет. Ножками в живот то и дело толкается.

Пока слуги вносили яства а Елена прибиралась за парчовым занавесом, Иван вспомнил Годунова. Почему он защитил его на конюшне? От доброты? От хитрости? Ему бы ссорить их с отцом выгоднее. Поразмыслив, царевич решил, что тут и не доброта, и не хитрость. Просто умный Борис понимает, что надежды на то, чтобы сделать наслед-

ником Федора, у него нет, царем тому не быть. А он, Иван, будущий государь, и злобить его Годуновым невыгодно.

—    Что бояре порешили? — спросила Елена, когда они сели за стол.

—    Ничего порешить они не могут. Спорили до хрипоты, а как он сказал, так и стало.

—    Хоть бы подох скорее.

—    Не надо так говорить, Оленушка. Тут и у стен уши.

—    Боюсь я его. Не за себя, за дитя своего будущего боюсь. Придушит он его. Еще в зыбке придушит.

—    Федька бояр медведя травить повел, там будет пир, — Ивану говорить о жестокости отца не хотелось. — Я на тот пир не пойду.

—    Что так? Снова ведь огневается.

—    Пусть его. Надоело мне все.

—    Вызовет все одно.

—    А я спрячусь. Видеть егсг не могу.

Над дворцом тихо плавилась похмельная ночь. Рассеивалась неторопко за холмами тьма, кромка леса чуть засветлела. Пир у царя продолжался далеко за полночь, наконец, все утихло. Бояре, упившись, уснули: кто на лавках, кто под столом, а старый Никита князь Юрьев — так тот уснул прямо за столом, уткнув клин бородки в ковшик с романеей. Царь от чрезмерного пития воздержался — болела печень. Он оставил бояр одних, удалился на покой. Но сон не приходил.